– Мне позвонил из Лондона один из продюсеров, Фердинандо Гиа. Второй, Дэвид Патнем, с самого начала твердо решил пригласить Леонарда Бернстайна, который, на мой взгляд, является не только известнейшим дирижером и популяризатором академической музыки, но и талантливым композитором. Я узнал об этом только несколько лет спустя: если бы мне заранее сказали, я бы, разумеется, отказался писать для этого фильма. Кажется, несмотря на все старания, им не удалось связаться с Бернстайном. Тогда-то Гиа и подумал о моей кандидатуре.
Учти, в том году я больше ничего не написал по заказу: я твердо верил и даже публично объявил, что больше не буду писать прикладную музыку и отныне посвящу себя исключительно музыке абсолютной.
К тому времени я уже обладал достаточной финансовой независимостью и наконец мог позволить себе заняться другим, а именно абсолютной музыкой, и писать свободно, без оглядки на чье-либо мнение. Забавно, но как раз «Миссия», писать к которой пришлось в условиях жестких ограничений, вернула меня на рельсы кинематографа и даже, я бы сказал, развернула в его сторону: эта музыка стала популярной во всем мире, меня номинировали на «Оскар», и я стал активно работать с зарубежными режиссерами.
Помню, как я впервые увидел картину в Лондоне. Уже посмотрев монтаж без звуковой дорожки, я был тронут, взволнован и даже как-то смешался. Я сказал, что фильм хорош как есть и что как бы я ни корпел над саундтреком, я только его испорчу. И отказался от предложения.
– Да, по-моему, это настоящее чудо. Пожалуй, на меня повлияли все перечисленные тобой причины. Фильм ставит перед композитором множество сложнейших технических и этических задач, справиться с которыми можно, только выработав личную позицию.
Как бы то ни было, при первом просмотре картина настолько задела меня за живое, что после сцены бойни я проплакал почти полчаса. Но больше всего меня поразила последняя сцена, когда оставшаяся в живых девочка видит в воде канделябр и скрипку и, ни секунды не сомневаясь, вылавливает из реки инструмент…
«Нет-нет, не могу, я только все испорчу», – твердил я продюсерам. Однако Фернандо Гиа буквально не выпускал меня из студии. Они с Патнемом и Жоффе были так настойчивы, что в конце концов я сдался. Чтобы получше разобраться в историческом контексте, я приобрел книгу воспоминаний Антонио Сеппа, иезуита, жившего в начале восемнадцатого века. Книга называлась «Священный парагвайский эксперимент». С этого все и началось.
Действие фильма Ролана Жоффе происходит в тысяча семьсот пятидесятом году в сердце Южной Америки, на границе сегодняшних Аргентины, Парагвая и Бразилии. Иезуиты прибывают в Новый Свет, чтобы обратить в христианство местное население, и приносят с собой европейскую музыкальную культуру эпохи. В отношении духовной музыки это означало, что как и Палестрине, и другим великим мадригалистам, мне придется придерживаться правил, установленных Тридентским собором. Это первое ограничение.
Второе заключалось в том, что герой Джереми Айронса отец Габриэль во многих сценах играет на гобое. Именно благодаря этому инструменту мы наблюдаем первую попытку межкультурной коммуникации между европейцами и индейцами, так что игра на гобое должна не только выражать личность отца Габриэля, но и символизировать его этическую позицию. Как я сказал, к тому времени, как меня пригласили, фильм уже был отснят, а значит, я должен был не просто включить гобой в партитуру, но и писать в музыкальном стиле, принятом в Европе в тысяча семьсот пятидесятом, а это был конец эпохи барокко (с прибытием иезуитов на континенте распространилась не только духовная, но и «современная», светская музыка того периода). Уже в первых кадрах отец Габриэль дает юным гуарани уроки игры на скрипке.
Третье ограничение связано с необходимостью включить в картину местную этническую музыку, музыку гуарани, а ведь их музыкальные традиции до наших дней не дошли. Поэтому я сочинил композицию, которая как бы затрагивала тему идентичности индейцев. Я положил на музыку латинские стихи «Vita nostra», в которых должен был чувствоваться протест гуарани, а поверх наложил еще один отрывок с хоровым пением, к которому добавил звук ми.
