Наше время истекло, а я продолжаю думать о тех возможностях, которые дарят нам разные музыкальные языки, о той вере в музыку, которую сохранил Морриконе. Я думаю и о своем пути, о своих отношениях с миром, и о судьбе наших разговоров. Хочется надеяться, что кому-то они будут полезны и интересны.
Когда мы входим в дом, Эннио говорит, что ему пора в оперный театр, и предлагает подвести меня до вокзала. Я, конечно, соглашаюсь. Любопытно посмотреть на него за рулем. Я жду, пока он подымется за партитурой, потом мы садимся в машину и трогаемся. По пути мы молчим, и я пользуюсь тишиной, чтобы полюбоваться Римом. В машине играет диск: голос Пьера Паоло Пазолини четко и ясно читает текст «Размышления вслух». Добравшись до места, Эннио паркует машину.
Мы выходим, и я провожаю Эннио до театра. У него в руках партитура, у меня – рюкзак за плечами. Перед театром мы молча прощаемся – кивком головы. Наши взгляды встречаются на мгновение и тут же ускользают, нас ждут новые дела и новые встречи. Так мы и расстаемся, молча глядя в будущее.
Чтобы обогатить свои знания о Морриконе и его творчестве и лучше подготовиться к нашим разговорам, я ощутил острую необходимость собрать о нем всю возможную информацию. С этой целью я изучил работы Серджо Мичели, Антонио Монды, Донателлы Карамиа, Франческо Де Мелиса, Габриеле Луччи, а также проштудировал интервью Джанни Мина, Фабио Фацио, Джиджи Марцулло, Джино Кастальдо, Энресто Ассанте, Марко Линчетто, просмотрел видео- и аудиозаписи, на которых Морриконе или люди, которые знали его и работали с ним, давали интервью различным органам печати. Затем возникла идея опубликовать некоторые из воспоминаний и отзывов об Эннио в качестве приложения к этой книге. Я начал работу с интервью своего учителя Бориса Порены, который, как и Морриконе, обучался у маэстро Петрасси. Затем я встретился с Серджо Мичели – первым музыкальным критиком, который занялся изучением творчества Эннио. Луис Бакалов, Карло Вердоне, Джулиано Монтальдо, Джузеппе Торнаторе и Бернардо Бертолуччи достаточно известны и не нуждаются в представлении.
Мне было интересно показать читателю Морриконе «со стороны». Ведь если большую часть книги мы смотрели на мир глазами самого Морриконе, то возникал вопрос – что будет, если мы посмотрим на него чужими глазами?
Можно сказать, что музыкальная Италия пятидесятых была поделена на два полюса: первый, представленный Луиджи Даллапиккола, склонялся к додекафонии и существовал в традициях Второй венской школы, второй же полюс знаменовал собой Петрасси. Его школа сближалась с традицией итальянского Возрождения. Петрасси считался в некотором роде предтечей противников додекафонии и германской традиции и наследником другого направления, возглавляемого прежде его учителем Казеллой, а затем Джаном Франческо Малипьеро. И несмотря на это, Петрасси всегда советовал ученикам, среди которых были и мы с Морриконе, оставаться открытыми для нового опыта. Это являлось одной из характерных и судьбоносных черт его преподательского подхода.
В произведениях 1952–1953 гг., и в особенности в Третьем концерте, Петрасси вдруг развернулся в сторону додекафоники с итальянским акцентом – в отличие от немцев, он не претендовал на то, чтобы заявить о себе как о единственном носителе чистого музыкального языка своего времени.
Мне представляется, что Эннио уловил эту нотку традиции Возрождения куда лучше меня. Я всегда склонялся к опыту Германии, видимо, потому что у меня немецкие корни. Так или иначе, мы с Эннио в этом смысле не соперничали и не спорили.
Морриконе поступил в класс Петрасси позже меня, и в консерватории мы особо не общались. Однако заканчивали мы в один год. Эннио представил очень «котируемую» с академической точки зрения работу. Затем в 1958 мы оба оказались в Дармштадте.
Принимая во внимание самые известные произведения Эннио, выходит, что Морриконе никогда не был настоящим дармштадтцем. И все же, как мне представляется, Дармштадт и додекафония Шенберга оказали влияние на Эннио и оставили след в его творчестве, пусть не в самых известных произведениях. Иногда этот след проблескивает и в его музыке для киноэкрана – это вечная жажда поиска. Мне вспоминается одно произведение Эннио. Он построил его на двенадцати сериях и скомбинировал их таким образом, что внутренняя структура произведения все время менялась, и в то же время они придавали ему целостность. В те годы, когда ценилась музыка ради музыки, а прикладные работы считались чем-то ниже достоинства хорошего композитора, Эннио чувствовал себя неуютно, словно он «продался» ради денег и у него нечисто на совести. Однажды в телефонном разговоре он и сам в этом признался. Мне кажется, он страдал своего рода «комплексом неполноценности» по отношению к тем, кто нес святое знамя высокой музыки.
