Представляется, что подобный интереснейший с моей точки зрения подход можно отметить и в некоторых работах замечательного композитора Нино Рота, еще одного гения прикладной музыки. Возможно, это и есть то новое, что внесла Италия в области прикладной музыки: с одной стороны, это тенденция к автономии и чистоте музыкального произведения, тянущаяся из прошлого (поскольку в наше время это уже непозволительно), с другой – огромная работа в области внедрения музыкального произведения в кинокартину. В этом смысле Эннио Морриконе – ярчайший представитель данного искусства.
Интересно было бы проследить, удавалось ли ему в профессиональном смысле совместить «двойную жизнь»: ведь хотя он и тяготел к иронии Стравинского и отстранению, в то же самое время он всегда был очень склонен к экспериментальности, и это связывает его с общеевропейскими поисками, и в частности со школой дармштадтианцев. Но чтобы утверждать наверняка, нужно очень хорошо изучить все его произведения, а я не такой хороший знаток его творчества.
– Серджо, ты – единственный, кто не поздравил меня с «Оскаром» за карьеру, – сказал Эннио, едва я поднял трубку.
– Чтобы понять, что ты гений, мне не нужны американцы, – ответил я.
Честно говоря, Эннио никогда не был обделен различными наградами, но когда мы познакомились, он еще не был усыпан всевозможными титулами. У него уже было имя, его называли главным итальянским композитором, но в академических кругах его воспринимали с опаской и подозрением, так что, когда мы познакомились, он чувствовал себя несколько обделенным.
Я представился как преподаватель консерватории, тогда я еще не преподавал в университете, и попросил об интервью для моей книги.
На самом деле, думаю, тот факт, что к нему обратился преподаватель из «академических кругов», которые его игнорировали, был ему приятен. Мы стали друзьями. Со временем Эннио узнал, что я пописываю и стихи; я не могу назвать себя поэтом, дабы не оскорбить настоящих творцов стихотворного жанра. Он попросил меня показать ему тексты и некоторые из них по доброте душевной положил на музыку. Думаю, благодаря этому и другие композиторы стали обращаться ко мне, и я написал несколько текстов на заказ.
–
– Да, так и есть, я был первым, но это лишь потому, что итальянские музыковеды слишком поздно стали обращать внимание на прикладную музыку. Такое поведение восходит к исторически сложившимся предрассудкам, весьма распространенным в нашей стране.
Не стоит забывать, что первый итальянский композитор, посвятивший себя прикладной музыке, был Нино Рота, который назло всем и вся был вынужден пройти специализацию в Филадельфии, а затем вернулся в Италию и только тогда окончил здесь университет. Итальянские композиторы из «высшего круга», начиная с поколения восьмидесятых (Пиццетти, Малипьеро, Казелла), очень тяжело переживали засилье кинематографа. Они не поняли главного, да и не хотели понимать. Предубеждения против прикладной музыки оставались сильны и в годы учебы Петрасси, преподавателя Эннио, который в отличие от Пиццетти обладал большим театральным и изобразительным культурным багажом, но что касается кинематографа, то и тут на него воздействовали старые предрассудки.
В интервью Ломбарди, когда Петрасси говорит о кинематографе, он вовсе не похож на того Петрасси, которого многие знали и любили, потому что помимо того, что глядит на кинематограф свысока, он ведет себя, как сноб и заявляет, что писать музыку для фильмов – это все равно что торговать собой на улице. Эннио очень страдал от такой позиции учителя. Как мы видим, в области кино у Петрасси не было должных знаний и понимания сути.
Кстати, помню один случай, связанный с внутренним конфликтом, раздиравшим тогда Морриконе. Однажды я дал послушать тему из фильма «За пригоршню долларов» студентам Академии Киджи. Эннио умолял меня сделать потише, потому что не хотел, чтобы эта музыка разлетелась по всему зданию, которое он считал чуть ли не священным храмом. Ему было стыдно за нее.
Как я узнал позже, студентом Морриконе хотел во что бы то ни стало попасть в класс Петрасси. Он был невероятно суеверен, так что никак не мог оказаться в классе Мортари, сама эта фамилия звучала для него так страшно, что он даже никогда ее не произносил[78].
