Алиса знала, что в их тесном мирке все покрывали всех. Нарушение омерты — закона молчания — воспринималось как вопиющая бестактность. О женах журналисты говорили мало; «первые леди» считались особами неприкасаемыми и почти канонизированными. У каждого время от времени появлялись и другие связи, более или менее продолжительные. Некоторые репортеры даже разводились, добровольно или вынужденно, когда супруге надоедала роль святой. Но большинство не спешили ломать брак, и по веским причинам. Когда их жены встречались — происходило это крайне редко, из опасения нежелательных знакомств и случайно всплывающих в разговоре ненужных подробностей, — они смотрели друг на друга с любопытством и симпатией, как жертвы одной и той же сиротской болезни, неприятной, но не опасной. Каждая из них рано или поздно обнаруживала, что от чемоданов ее мужа разит очередной Хершихой, но мало кому, как сейчас Алисе, выпадал шанс узреть за своими подозрениями конкретное лицо.
— Я получила анонимку. Пошла к ней и поговорила. Она во всем призналась.
Венсан стоял, огромный и обнаженный, тощий как гвоздь и прекрасный, как пораженный ужасом бог. Алиса прижала палец к его губам, напоминая, что в соседней комнате Шарль читает старое издание «Сильвена и Сильветты», а Ирис — «Красное и черное». Зачем она это сделала, Алиса не смогла бы объяснить. Бросила кости наудачу — будь что будет. Есть Венсан и есть Пикассо. В одного она верила, как в научную истину, в другого — как в религиозное откровение. Откуда ей было знать, что Венсан осмысливал свой роман с Катрин Херш в терминах примерно того же уравнения? Как человек дальновидный, он на всякий случай решительно отмел обвинения жены. Снаружи донесся шум — веселая компания возвращалась из ресторана, объевшись фондю, и во всю глотку распевала про «отвязную девчонку», словно считала своим долгом напомнить всем вокруг, что они в отпуске. Венсан лег в постель и потушил свет.
— Мы ведь не случайно вместе, — проговорил он, заледеневший телом и душой. Помолчал и повторил: — Мы не случайно вместе.
Алиса поняла: он напоминал ей, что сторожевой пес на посту и бросать его не собирается. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит.
Она вздохнула, легла рядом с мужем, переплетя свои ноги с его. На их безмолвном языке это означало: «Не желаю с тобой разговаривать, но по большому счету я на тебя не сержусь». Они заснули раньше детей, каждый наедине со своими сумбурными мыслями.
Алиса провела эту неделю, сидя на застекленной террасе. Готовила лекции и с пристальным вниманием изучала репродукции тех шедевров Лувра, которые годами не давались ее пониманию, словно оказывали сопротивление. В наушниках звучали хоралы Баха, которые она, дослушав, ставила по новой. С мечтательным видом, слегка ошалелая от одиночества и пышущего жаром электрообогревателя, она разглядывала через окно крохотные фигурки лыжников. И сделала любопытное наблюдение: совершавшие внизу сложные движения спортсмены постепенно подстраивались под музыку Баха, как будто она долетела и до них. Снег цвета сливочного крема переливался и искрил под безупречно голубым небом. Похоже, дети подсели на него как на тяжелый наркотик, во всяком случае, он не сходил у них с языка. Алиса, как и каждый год, привычно ворчала на упертых лыжников, желающих «за свои деньги» выжать из отдыха максимум возможного, притом в рекордно короткий срок. Возвращаясь после обхода лавчонок, приютившихся в торговой галерее, она, одетая по-городскому, была вынуждена пропускать толпы спешащих людей, похожих в своих скафандрах на космонавтов, уступать им дорогу — не то собьют, подниматься в переполненном лифте, слушать, как родители орут на провинившихся детей, и созерцать раскрасневшиеся физиономии, от которых за милю несло картошкой и горячим сыром. Иногда, глядя на родные лица, она проникалась любовью к Венсану и детям, но потом где-то в глубине желудка рождалось смятение в образе Пикассо, и тогда ее охватывало головокружение и подгибались колени.
— Ты не слишком скучаешь? — поинтересовался как-то вечером Венсан.
После разговора насчет Катрин Херш они оба осторожничали, словно ступали по стеклу. Рядом сутки напролет крутились дети, своим присутствием перенося принятие неудобного решения на потом. Алиса, пребывавшая в полной растерянности, воспринимала эту передышку как благодать, а Венсан, не смевший даже позвонить Катрин Херш, как наказание.
