Пикассо осмотрел сквер, куда Алиса раз в неделю ходила бегать, расспросил сторожа. Превращенный по прихоти какого-то безумного чиновника в миниатюрное подобие ботанического сада, скверик этот и посреди зимы радовал прохожих бурной, почти тропической растительностью, напоминая оранжерею. Пикассо не составило труда догадаться, почему Алиса для своих утренних пробежек выбрала именно его. В тенистых аллеях прыгали с ноги на ногу, пытаясь согреться, старички-китайцы, сбившись в небольшие группки. Рядом с мужчинами в строгих черных костюмах пристроились очень пожилые, лет под сто, дамы, в одиночку или попарно хлопавшие в ладоши, подчиняясь какому-то неведомому ритуалу, и с грацией юных дев задиравшие ноги. Пикассо смотрел на них Алисиными глазами и чувствовал, как в нем поднимается огромная волна нежности к тихим и независимым людям, бывшим частью ее жизни, а ведь Элен, несмотря на всю свою привязанность к Востоку, ревниво хранила эту часть жизни для одной себя. У него запищал телефон. Это был Венсан Конк. Клотильда тоже исчезла. Накануне вечером она так и не вернулась с совещания. Пикассо тут же связался с Бремоном, подтвердившим, что поиски уже ведутся, но «пока практически ничего не нашли».
Он уже ехал в машине, когда раздался еще один звонок. Телефон Алисы, сообщил Куаньяр, удалось проследить до вокзала Монпарнас. Дальше — тишина. В 9.30 утра, очевидно когда она бегала в сквере, ей позвонили из телефонной будки, находящейся в поселке Клотильды. Пикассо быстро катил по автомагистрали. Он ужасно волновался. Снова вернулось то отвратительное ощущение, которое охватило его, когда он читал анонимное письмо. На него словно повеяло тошнотворным духом человеческой подлости, питающим воображение сценаристов детективных фильмов. В реальной жизни полицейскому приходится сталкиваться с ней не так уж часто, однако инстинкт позволяет распознавать ее запашок почти моментально. Добравшись до города, он первым делом завернул к Бремону, и уже вдвоем они направились к Франсуа Кантору. Дверь открыли на счет раз, но квартира оказалась пуста. Судя по всему, отопление не работало уже несколько дней. Они перерыли шкафы и ящики стола, но не обнаружили ничего, кроме унылой пустоты лишенного смысла существования. Здесь не было ничего из того, что заставляет человека пробуждаться по утрам. Только книги, пожалуй, — сотни книг, стопками громоздившиеся в каждом углу, — намекали на наличие какой-то внутренней жизни. Все они были разложены в строгом алфавитном порядке, так что Пикассо не составило труда найти полное собрание сочинений Льюиса Кэрролла. В шкафу одиноко болтался новехонький твидовый костюм. Они обошли соседей, но никого не застали дома. В почтовом ящике скопилась многодневная порция рекламных проспектов. Здесь же лежала записка от соседки, настоятельно просившей прекратить швырять из окна окурки, иначе она пожалуется управляющему.
Позвонил Куаньяр, справился о новостях и предложил приехать на помощь. Пикассо отнюдь не горел желанием делить гостиничный номер с благоухающим коллегой, поэтому велел ему еще раз, предъявляя фотографии, опросить всех свидетелей по делу, сделать повторный дактилоскопический анализ и установить местопребывание Херш, не забыв проверить ее алиби.
В поселок Пикассо поехал один. Обошел кафе и магазины. В мэрии ему подтвердили, что мадам Эштремуш ушла с совещания в 22.30, намереваясь вернуться домой пешком. После этого больше ее никто не видел. Зато в кафе «Площадь» сообщили, что в тот вечер к ним заглядывал Франсуа Кантор, выпивший три кружки пива.
— Я его почему запомнил? — объяснил хозяин заведения. — Он мне сказал: «После трех кружек пива жизнь прекрасна!» А ушел он почти перед самым закрытием, около восьми.
Инспектор уже шагал по улице, когда его нагнал запыхавшийся владелец кафе:
— Чуть не забыл! Когда он расплачивался, я видел у него толстенную пачку денег. Не знаю, сколько точно там было, но так, навскидку, тысяча или даже две евро. Если вам это поможет…
Продолжая двигаться в белесо-молочном зимнем тумане, Пикассо набрал номер Куаньяра:
— Я хочу знать о Франсуа Канторе все. Его прошлое, настоящее и будущее. Банковский счет, размер пенсии — абсолютно все.
«И даже не попрощался», — печально подумал его собеседник.
Пьер Эштремуш был дома один.
— Мальчики разъехались по школам. Один в Рене, другой в Бордо.
Он предложил инспектору поужинать вместе с ним. Пикассо, умиравший с голоду, согласился. Сейчас он сообразил, что в день похорон совсем не обратил внимания на этого человека. А зря — он ему нравился. Нравился, как может нравиться, например, муж сестры. Как и все прочие, инспектор не остался равнодушным ни к мягким манерам миролюбивого великана, ни к его профессиональной неторопливости в суждениях, ни к умению сдерживать свои эмоции.
— Шинон? — Пьер поднял бутылку.
Пикассо подставил бокал и сказал:
— Отец тоже исчез.
Пьер задумчиво вздохнул:
— Он, конечно, ненормальный, но что он может против двух сильных женщин?
