— Поймите, он — человек не в себе. — Старик принялся загибать пальцы. — Отец его не любил, считал слишком высокомерным. Мать, не знаю уж почему, явно предпочитала меня. Учителя в школе терпеть его не могли, потому что он был выше их всех. Когда он женился на несчастной Мари-Клод, я надеялся, что все наладится. К сожалению, она вышла за него только ради того, чтобы сбежать от собственной семейки, во всяком случае мне так кажется. Его последним шансом стали дочки, но что он им дал? — Анри говорил все более возбужденно. — Вонючий сарай, от которого на весь сад несло ладаном? Он никогда не мог взять в толк, что люди имеют право жить так, как им хочется. Он вечно давил на дочерей, а они сопротивлялись. Мне стыдно за брата, понимаете? Я всю жизнь несу на себе этот стыд как грязное пятно, которое ничем не смоешь. Почему человек должен отвечать за свою родню? — Он шмыгнул носом. — Я не верю, что это когда-нибудь кончится, вот и все. Наверное, мне до могилы тащить этот крест. И все всегда будут знать, что у меня брат — псих. — Он поглядел на Пикассо затуманенным взором и вздохнул. — А что за спектакль он устроил на кладбище? Примерно то же самое он учинил, когда хоронили нашего отца. Даже хуже. Явился босиком и прямо в церкви запел по-английски песню. Ужасную песню под названием
Анри Кантор едва не задыхался, и Пикассо решил больше его не мучить. Ему стало очевидно, что ничего конкретного из него все равно не вытянешь.
— Ваш брат левша?
— Да, от природы левша. Но мать заставляла его учиться писать правой рукой. Она говорила, что этот мир создан для правшей, значит, надо приспосабливаться. И потом он всегда писал правой рукой. Привык.
— Вы не представляете, где он может быть?
— Я же вам уже сказал: я не знаю.
— А я вас не спрашивал, знаете вы или нет. Я вас просил подумать, где он может обретаться, — бросил Пикассо, берясь за дверную ручку.
И, не дожидаясь ответа, затопал по лестнице. Спустился к машине и тронулся в путь. В сторону моря он даже не посмотрел, настолько был подавлен. Ехал он несколько часов. Дождь, временами переходящий в мокрый снег, затруднял движение, не давая развить скорость и утомляя глаза. В свете фар ему все время мерещилась Алиса. Она танцевала, чтобы его соблазнить. Чтобы дать им обоим шанс. Он позвонил Куаньяру: нет, ничего нового. Связался с Бремоном, который частым гребнем прочесывал департамент. Тоже ничего. Поиск по единой базе данных также не принес результатов. Около четырех утра, где-то за Руаном, Пикассо остановился возле мотеля и ввалился в номер, заставленный дешевой пластиковой мебелью. Его трясло от долгой езды и тревоги. Не раздеваясь он рухнул в постель.
— Мадам нет дома.
Пикассо показал удостоверение, и служанка его впустила. Указала на глубокое кресло, обитое атласом в бело-зеленую полоску, и чуть погодя принесла чашку черного кофе.
— Я ей сейчас позвоню. Она у парикмахера.
Инспектор некоторое время мерил шагами роскошно обставленную старомодную гостиную. Попытался угадать, какое из кресел в этом огромном зале ожидания принадлежит лично хозяйке, но так и не пришел к определенному выводу. На стене висела сангина, изображавшая молодой эту женщину, никогда не отличавшуюся особенной красотой, но, как шепнула инспектору Клотильда в день похорон, сумевшую понравиться именно тому мужчине, «которого она хотела». Та же Клотильда в нескольких словах рассказала ему историю Оноре, присутствовавшему в комнате в виде фотографии в рамке, стоящей на пианино, — белые шорты, сигарета в углу рта, за спиной — парус роскошной яхты. В книжном шкафу обнаружилась фотография сестер Кантор, заставившая его сердце болезненно сжаться. Девочки, худющие и светловолосые, с сощуренными от яркого солнца глазами и слишком белыми лицами — результат передержки камеры — напоминали двух падших ангелов. Должно быть, им было лет по четырнадцать-пятнадцать. Алиса оперлась спиной о балюстраду и смотрела прямо в объектив, улыбаясь вымученной улыбкой, словно под дулом пистолета. Клотильда глядела куда-то вправо, но что именно привлекло ее внимание, теперь уже было не узнать.
— Раз вы здесь, значит, их еще не нашли. Я права? — Тетя Фига одной рукой стаскивала с головы норковую шапку, из-под которой инспектора обдало сильным запахом лака, а другой снимала с полки снимок племянниц. — Отец без конца их фотографировал. У меня этого добра полные коробки. Они ненавидели позировать. Антуанетта вам что-нибудь предложила?
— Да, спасибо.
Фига махнула ему рукой, приглашая занять место напротив нее. Сама она устроилась в велюровом кресле цвета старого золота, безупречно прямо держа спину. После сидения под сушилкой кожа у нее под макияжем покраснела и к ней прилипли крохотные волосинки. Свою чашку кофе она выпила в два глотка.
— Чем я могу вам помочь?
