– Так она обычно и делает, – соглашается она.
Лэндон вбегает в комнату, немедленно влезает на стул рядом с тетей Джинни и забирается ей на колени.
– Они не оставляют меня в покое! – объявляет он, явно раздраженный. Все смеются, точно понимая, о чем он говорит. Удивительно, но ничей смех не выглядит наигранным. Тетя Джинни даже заходит настолько далеко, что протягивает руку и щипает его за щеку. Лэндон хмурится и отклоняется:
– Ну только не ты тоже!
– Если бы ты ни был таким чертовски милым…
– Я не милый! – вызывающе отвечает он, а потом замечает меня. – А ты откуда взялся?
– И я рад тебя видеть, – с сарказмом говорю я. Потом встаю и достаю из кармана пальто маленький бумажный пакет. – Бабушка прислала тебе это.
Лэндон открывает пакет и достает свежевыпеченный черничный кекс.
– Спасибо! – говорит он, и я снова почти смеюсь, потому что его так легко купить выпечкой. Определенно, бабушка не врала, когда говорила, что он с ума сходит по этим кексам, потому что он поглощает его в секунду. Я уже почти решаю, что он не ел сегодня, но это вряд ли, учитывая армию теток, вторгшихся в наш дом. На самом деле я удивлен, что маме с тетей Джинни позволили быть тут одним, но, наверное, они пошевелили мозгами и правильно решили, что не стоит беспокоить маму.
Лэндон произносит что-то вроде:
– Рокзалпыдетпзинам, – и мама тут же резко качает головой.
– Не говори с набитым ртом: это так невоспитанно.
Он закатывает глаза (храбрый малыш), затем театрально сглатывает. Потом широко открывает рот, чтобы продемонстрировать, что он пуст, и говорит:
– Роуз сказала, что пойдет по магазинам, – очень медленным, умничающим голосом. Если бы мне было семь (или даже семнадцать), и я бы сделал что-то подобное, мне бы крупно досталось, но мама слишком отвлечена, чтобы заметить, поэтому она только кивает.
– Она сказала, куда идет?
Лэндон лишь пожимает плечами:
–Не знаю, – и протягивает руку к маминой чашке и выпивает ее чай. Мама смотрит на него, и у нее снова появляется этот грустный взгляд – тот, который даже и нельзя назвать печальным, потому что он слишком пуст для этого. Невозможно описать что-то, чего даже вроде тут и нет.
– Эй, не хочешь сыграть во взрывающиеся карты? – спрашиваю я, глядя на Лэндона, который с подозрением смотрит на меня. Не могу его за это винить. Мы с ним никогда не были близки, хотя и нормально ладили. Он намного больше предпочитает Роуз, с самого рождения. Ну, и неудивительно: она тоже предпочитает его мне. Но я чувствую, что должен прилагать какие-то усилия, хоть и не очень уверен, почему.
Лэндон, несмотря на все свои подозрения, все еще ребенок, так что он не может отказаться от возможности сыграть в карты, даже если его и беспокоят скрытые мотивы. У меня ощущение, что маме нужно какое-то время побыть без нас, судя по тому, как ее лицо в секунды меняется с улыбающегося на потерянное и обратно. И Лэндону не стоит быть здесь. Не знаю, что ему сказали, но, думаю, ему объяснили ситуацию. Но все равно, пусть он и невероятно умный, не знаю, как семилетний ребенок может полностью понять слова «Твой папа умер».
Мы умудряемся пробраться сквозь толпу в гостиной, никому не попавшись, и быстро взбегаем по лестнице на второй этаж. Дверь ванной открыта, и мы заглядываем туда, когда проходим мимо. Роуз стоит у столика и наносит на лицо лосьон. Она поднимает глаза, когда мы останавливаемся, и на долю секунды мне кажется, что она расплачется. Она уже провела добрую часть утра в слезах, это видно, но сейчас она не плачет. И она уже может себя остановить.
– Привет, – тупо говорю я в основном потому, что не знаю, что еще сказать.
Она повторяет это:
– Привет.
Мы неловко стоим там, и мне хотелось бы, чтобы Лэндона не было рядом, и мы могли бы по-настоящему поговорить. Понятия не имею, что случилось, и мне интересно, знает ли она. С секунду никто ничего не говорит, и тогда Роуз решает сыграть роль заботливой старшей сестры так хорошо, как может:
– Как дела?
Я пожимаю плечами. Это неважно, как у меня дела, верно? Это ничего не изменит. Но все же я знаю, что она старается быть милой и поступать «правильно», но мне на самом деле это не нужно. Ей не лучше, чем мне, и, по правде, ей, наверное, хуже.
Тут появляется Скорпиус – выходит из комнаты Роуз в коридор, где стоим мы с Лэндоном. Похоже, бабуля была права, когда сказала, что он здесь. Он улыбается мне уголком рта и кивает головой, здороваясь.
– Привет, – бормочу я, не испытывая желания вести бессмысленную светскую беседу. Не думаю, что кто-нибудь из нас вообще этого хочет, но какая разница.
– Там внизу все население Англии собралось? – спрашивает Роуз, кладя лосьон назад в шкафчик для лекарств, и поворачивается, чтобы сесть на ванный столик.
– Ага, и часть Франции тоже, – безразлично отвечаю я.
– И когда это наш дом превратился в гребаную Нору? – она закатывает глаза, поднимает ноги и кладет ступни на стену напротив нее.
– Мама забаррикадировалась на кухне с тетей Джинни. Думаю, она, наверное, хочет их всех придушить.
– Должна была бы. По крайней мере, это было бы весело.
