– Хьюго, – она наконец отстраняется на пару сантиметров и выглядит несколько запыхавшейся. Я молча смотрю на нее, приподняв брови, и она улыбается. – Пошли куда-нибудь.
– Куда пошли? – я не знаю, куда она хочет пойти. Не то чтобы мы достаточно нормальные подростки, чтобы завалиться на весь вечер в ночной клуб или что-то вроде. Нашего бунта хватает только на пару бокалов в соседнем кафе.
Но Аманда пожимает плечами и качает головой.
– Мы не можем пойти к нам: мама нас припашет, это точно.
А, значит, она хочет пойти домой. Окей, так лучше.
– Хм, – пожимаю я плечами, – можем пойти ко мне, если хочешь, – я пытаюсь выглядеть расслабленным, но уверен, прозвучало это так же отчаянно, как я и чувствовал. Мне просто хочется снова ее целовать.
– Твоя мама не рассердится?
Я закатываю глаза.
– Нет. И если даже она и заметит, ну и что. Ты издеваешься, что ли? Скорпиус там живет.
Аманда улыбается, и мы целуемся прямо на улице. Я действительно не понимаю, что происходит и как все это началось, но мне плевать, и, когда мы идем к моему дому, мне все меньше хочется все это рационализировать.
К моему дому всегда были применены особо жесткие меры безопасности, и после маминых выборов стало только жестче. А после смерти папы они вконец обезумели, и теперь никому не позволено аппарировать прямо в дом (даже членам моей семьи или мне), так что мы приземляемся в нескольких метрах от дома на заднем дворе. Мы входим через заднюю дверь, и я тут же понимаю, что стоило использовать дверь переднюю.
Здесь мама и Лэндон, занимаются уроками. Я смотрю на часы, и уже почти пол-одиннадцатого. Ужасно поздно для математики, но я не удивлен. Мама суперзанята, и теперь, когда ей все приходится делать самой, уроками приходится заниматься, когда получится. Могу поставить деньги на то, что на следующий год Лэндон пойдет в маггловскую школу.
– Эм, привет, – неловко говорю я, решительно стараясь не показать, что я совершенно в стельку. Надеюсь, глаза у меня не красные и не стеклянные, и надеюсь, Аманде хватит здравого смысла прикинуться как можно более трезвой.
Мама с секунду разглядывает нас, а потом смутно улыбается.
– Вы припозднились, ребята.
И опять доказательство того, что мы ненормальные подростки, которые тусуются по клубам и все такое. Еще и одиннадцати нет. Но все же, полагаю, для нас действительно поздно.
– Мы ходили поужинать, – говорю я, сосредотачиваясь на том, чтобы не выглядеть пьяным. Не уверен, насколько она на это покупается, но она ничего не говорит.
– Твои родители знают, что ты здесь, Аманда? – спрашивает она, полностью игнорируя меня.
Аманда на секунду задерживается с ответом, так как не ожидала допроса. Но все же ей удается ответить так, чтобы не казаться совершенно пьяной:
– Хм, папа в школе. А мама… В пабе полно народу.
Это не совсем ответ, и я жду, что мама на это укажет. Но она этого не делает. Она просто легко кивает и возвращается к книге, над которой они с Лэндоном работали.
– Ладно, – робко говорю я. – Мы наверх…
Мама отстраненно кивает, но больше не обращает на нас внимания, помогая Лэндону с расчетами. Мы пользуемся возможностью и сбегаем из кухни вверх по лестнице на второй этаж. Дверь в комнату Роуз закрыта, и свет не горит. Или она уже спит, или ее здесь нет. Я пытаюсь вспомнить, нет ли у Скорпиуса назавтра матча, но я честно представления не имею. Может быть, и есть, и, может, они в Татсхиле. Не знаю. Мне плевать, покуда я знаю, что Роуз не влезет и не прервет нас. И хотя я неуверен полностью, что именно она прервала бы, я это скоро узнаю.
Аманда не тратит времени зря, сразу возвращаясь к тому, на чем мы остановились. Только на этот раз мы одни в моей спальне, а не на переполненной лондонской улице. И мы никогда раньше не были одни в спальне… Нет, ну это явно ложь, мы много раз были наедине в спальнях (например, пару часов назад). Но это в первый раз, когда мы наедине и целуемся в спальне.
И те две недели в феврале быстро возвращаются обратно.
Аманда очень этим поглощена, и ее руки начинают прикасаться к местам, к которым никогда раньше не прикасались. И я не могу врать и говорить, что мне это не нравится, потому что еще как нравится. Но все же в моей голове появляется этот голосок, который снова и снова повторяет, что это не должно случиться. Но еще в моей голове другой голос, который снова и снова повторяет с тех пор, как это началось: она позволяет этому случиться.
Я не знаю, как мы оказываемся в постели, и мне на самом деле плевать. Все, что я знаю, это что или у нее великолепные инстинкты, или она опытнее, чем я об этом знаю. Потому что, кажется, она точно знает, что делать. И следующее, что я знаю, она перекатывается на меня, а ее рубашка лежит где-то в изножье моей кровати. Я едва успеваю осознать это, прежде чем она вводит меня в состояние совершенного бездумья, когда прижимается своими бедрами к моим совершенно особенным способом.
