Я глянула на свое отражение в оконном стекле и невольно улыбнулась – на меня смотрела круглая голова с десятком торчащих в разные стороны тоненьких косичек. Завтра к нам в школу приезжает фотограф, и я делаю свою фирменную прическу, которую мальчишки ласково прозвали «взрыв на макаронной фабрике», хотя по мне это очень смелая и экстравагантная укладка, которую я могу сделать своими руками. Поэтому вечером я помыла голову, наполовину подсушила волосы и заплела тугие косы, чтобы всю ночь ворочаться и проснуться с больной головой, но с кучерявой пышной гривой. Кожа чесалась от тянущих ее волос, я брала вилку и чесала ей голову, испытывая неимоверное удовольствие. Из года в год я терпела эту экзекуцию, но делала косички на ночь перед всеми праздниками, дискотеками и другими школьными событиями.
Фотограф приезжал к нам в школу всего раз в год, и это было долгожданное событие, потому что эта фотография – память о целом учебном годе, по которой потом можно будет отследить, как мы росли, как менялась мода в одежде, с кем мы дружили, а с кем не очень, кто был ботаном, а кто выскочкой.
Утром я всего лишь расплела косы, завязала волосы в высокий «конский» хвост, расправила их руками, не расчесывая. Надела черные брюки, черные ботинки на платформе и белый свитер с нежными зигзагообразными горизонтальными линиями разных цветов – розового, салатового, голубого. Это был мой самый любимый свитер, он достался мне от мамы, когда-то она его носила. Мой собственный вкус был не таким утонченным, я обожала джинсы зеленого цвета в желто-коричневую клетку, яркие водолазки цвета термоядерного салата или в зелено-бело-коричневую полоску, коричневую жилетку и грубые ботинки гриндерс на массивной подошве.
Я часто донашивала мамины вещи, это было гораздо проще, чем купить новые. Когда я была младше, некоторые из моих вещей передавались по наследству брату. А если у соседей находилась единственная дочка старше меня, то мне могло перепасть что-то из обновок. Технически вещи не были новыми, но для девочки, которая может по пальцам пересчитать свои наряды, это весомое прибавление.
Когда мы переехали, речи о том, что я поменяю школу, не было. Это была очень хорошая школа с сильными учителями. Единственным недостатком было расстояние до школы – десять километров, которые я преодолевала на троллейбусе: двадцать три остановки в одну сторону. В теплое время года это было приятное путешествие: в пути я читала книги или делала уроки, а если везло, со мной ехали знакомые ребята, и тогда мы болтали и шутили.
Зимой приходилось сложнее: длительное ожидание троллейбуса на остановке, промерзшие стекла, покрытые плотным слоем инея. В самые суровые морозы обледеневали провода, и тогда троллейбусы вовсе не ходили. По их маршруту пускали автобусы, но их было недостаточно, а людей, скопившихся на каждой остановке, наоборот, слишком много, поэтому, как только открывались двери, люди набрасывались на автобус, словно изголодавшиеся бродяги на хот-дог, и, пихаясь локтями и цепляясь за дверцу или поручень, пытались во что бы то ни стало залезть именно в этот автобус.
Когда у меня были силы, а главное, желание вариться в этом котле из людских тел, плотно прижатых друг к другу мокрыми от снега куртками и холодными руками, я старалась в ожидании автобуса занять место поближе к краю тротуара. Но в те дни, когда мне и подумать было страшно, что меня сейчас подхватят и внесут внутрь автобуса и будут прижимать, пихать, наступать на ноги, а потом какая-нибудь хамоватая тучная женщина зайдет с огромными сумками, как с коромыслом, и, не обращая на меня ни малейшего внимания, как вдавит в дверь, я пропускала три автобуса подряд, оставаясь стоять на лютом морозе только затем, чтобы дождаться следующего автобуса, идущего по тому же маршруту, и с облегчением, спокойно преодолев три ступеньки, с комфортом занять угол в самом конце, а если повезет – может, даже сидячее место.
Зимой мне нравилось садиться у окна и рассматривать морозные узоры на стеклах. Иногда я дышала теплым паром на руки, а потом прислоняла их к окну – иней оттаивал, оставляя мокрые отпечатки рук на стекле, сквозь которые можно было увидеть улицу. Я соскабливала иней ногтем, очищая стекло от бледной пелены. В некоторых автобусах водители не объявляли остановки, и тогда люди переговаривались и тревожно спрашивали, где мы сейчас едем. Иногда просили глянуть в окошко, не проехали ли еще остановку «Рязанский проспект».
