— Мы начнем с обретения красного Дара, — тихо произнес настоятель, заметив тень недовольства, пробежавшую по лицу Гундера Майли — высокого, всегда хмурого главы гильдии торговцев тканями. Милость Младшего давно уже не воспринималась как великая награда. После раскрытия заговора Матрэлов правительство многое сделало, чтобы запятнать и опорочить их приверженцев. Многие влиятельные красные и не только члены Братства были отправлены в изгнание или даже казнены. Даже здесь на юге, где Младшие Владыки всегда пользовались непререкаемым авторитетом и огромным влиянием, партия красных давно уже перестала на что-то влиять. Впрочем, просителей и жалобщиков у самого воинственного из Триединых ни сколько не уменьшилось. Пожалуй, даже увеличилось. «Уж слишком в беспокойные времена мы живем», — напомнил сам себе отец Мартин. Он снова покосился на старшего Майли, который на глазах мрачнел, и в своих темных одеждах все больше напоминал общипанного ворона. — Так всегда было принято, — извиняющее пробормотал настоятель и направился к огромной, каменной фигуре Младшего. Статуи Триединых изготавливались разными мастерами, но неизвестный скульптор, изваявший посланцев Неназываемого в главном святилище Ракты был выдающимся мастером. Молодое, безусое лицо, казалось живым, несмотря на паутину трещин, разошедшихся бесчисленными нитями по потемневшему от времени мрамору. Жесткая ухмылка приподняла концы полных, четко очерченных губ. Согласно традиции, Младший всегда изображался с оружием. В храме Ракты он стоял, облокотившись на длинное копье и кривым традиционным для аэрсов коротким мечом.
Взяв из рук подскочившего отца Йона миску, отец Мартин вылил часть крови Клоса Майли в большую каменную чашу. Сделанная цельного куска яшмы, цвета парной говядины она стояла прямо перед статуей Младшего. — Яви Милость детям своим. — И тут же за спиной раздалось многоголосым эхом: — Яви Милость детям своим. — Сотни пришедших сегодня в храм людей ждали чуда. Конечно, и во времена его молодости нередко все пришедшие на Ритуал претенденты уходили ни с чем. Но что бы за восемь лет и не одного неофита!? Такого еще не бывало. Он уже давно перестал размышлять о причинах происходившего несчастья. Нет, скорее катастрофы. А после того, как к нему с необычным предложением пожаловал мэтр Рордорф, запретил даже думать об этом. Ради себя и своих близких. Он не красный, чтобы лезть напролом, не страшась ни кого и ни чего. Лишь иногда украдкой задумывался о том, происходит ли что-то подобное в других городах Торнии и знает ли об этом Её Милосердие? Несмотря на царившую в храме духоту, настоятелю стало холодно. Он поежился. «Хватит рассусоливать», — одернул себя отец Мартин. Он в последний раз пробормотал скороговоркой: — Яви Милость детям своим. — И после того как затих отголосок общего хора повернулся к юноше. Делать скорбное лицо было не нужно. Клос старался не выдать своего облегчения, но это ему мало удавалось.
— Младший отказал тебе в своей Милости.
Статуя Средней была ниже всех и стояла по правую руку от Старшего. Скульптор попытался передать чувства любви и сострадания на миловидном лице и, по мнению отца Мартина, ему это прекрасно удалось. Женщина без возраста печально взирала с высоты в три человеческих роста на склоненные головы собравшихся. Ей можно было дать и двадцать и сорок лет. «Самая прекрасная женщина без возраста», — поправил он себя. Настоятель осторожно вылил треть постепенно свертывавшейся крови в нефритовую чашу. Парнишка явно не зеленый, но кто его знает. «Хватит, глупо надеяться», — он встретился с глазами мэтра Рордорфа, который в ответ холодно улыбнулся. Стиснув зубы, отец Мартин завел привычное: — Яви Милость детям своим. Средняя ожидаемо молчала. Клос Майли плотно сжав губы, стоял рядом. Отцу Мартину безумно захотелось утешать юношу. «Тебя ждет еще одно разочарование, и оно будет очень серьезным. Надеюсь, все же не самым большим в твоей жизни». — Он удержался от порыва и еле слышно произнес: — Остался Старший. Возможно, ты обретешь фиолетовый Дар. «Он не примет тебя, как и до этого не приняли Средняя и Младший». — Отец Мартин чуть не завыл от отчаяния. Не глядя, он выплеснул остатки крови перед статуей Старшего. Отвернувшись и зажмурив глаза, настоятель громким речитативом начал: — Яви Милость детям своим. — Хотелось верить, что печаль и уныние в его душе не слишком заметны в интонации голоса. Он выпрямился, сжал кулаки и почти пропел: — Яви Милость детям своим! Яви!
— Наконец то, — выдохнул стоявший рядом отец Йост. — Слава Триединым.
— Что? — настоятель повернулся к небольшому возвышению, на котором была установлена круглая фиала из чароита. Кровь в ней кипела и дымилась, а глаза неподвижно застывшего Клоса Майли окрасились в светло-фиолетовый цвет. Отец Мартин громко всхлипнул. Слезы непроизвольно покатились по его щекам. Он привалился к постаменту статуи и уже не стесняясь, навзрыд заплакал.
