Кулибин потихоньку прибирал к рукам разваливающийся Ольгин бизнес. Есть такой тип мужчин – они исключительно хороши в ремонте. Не творцы, не создатели – чинильщики. Кулибин наполнялся чувством глубокого удовлетворения, сам же смеялся над таким определением, и, если говорить совсем уж откровенно, был только один момент, который смущал его в тот период: отсутствие полной близости с Ольгой. И не то что Кулибину это было позарез, в свои пятьдесят с хвостиком он уже был не большой ходок по этому делу, и, чтоб тяготиться там плотью и маяться – нет, этого не было. Он как раз думал другое: вдруг это надо Ольге? Он вполне может без, а вдруг она не может? Тогда их отношения могут прекратиться в любой момент, если кто-то другой… И Кулибин оглядывался окрест, всматривался… Но горизонт был пуст… А тут случилось седьмое ноября, бывший праздник, ему позвонили товарищи, с которыми он без Ольги проводил эти дни. Он сказал, что жена нездорова, так что простите меня, дружбаны. Дружбаны отсохли тут же, но потом позвонила Вера Николаевна.
– Вера! Ну ты даешь! Ольга едва-едва ходит, а я побегу, да? Так, по-твоему?
Вера засмеялась и сказала, что все бы так едва ходили, видела она ее на улице. И вообще, он, Кулибин, не человек, а сволочь, так как предатель всего что ни есть на свете… Вера всхлипнула и положила трубку. Кулибину стало неловко и даже вспотели подмышки, но он взял себя в руки и сказал себе, дураку, что никаких претензий к нему у этой женщины быть не должно. Это благодаря ему она живет теперь в Москве. И ее не сквозит в электричках. Он дал ей все, что мог, но больше для нее у него ничего не осталось. Все, что было отмерено, именно для нее кончилось. Эта мысль о мере заняла Кулибина, и он сказал вечером Ольге осторожно так: думал, мол, и пришел к выводу, что чувство к ней, Ольге, у него без меры, он это понял на днях. Кулибин подошел к ней и обнял, а Ольга возьми и скажи:
– Я как раз о другом. Я тебе, конечно, благодарна и все такое, но, если бы ты вернулся к своей жене… – Она именно так и сказала! Именно так! И далее. Он облегчил бы ей, Ольге, жизнь своим уходом.
– Ты – моя жена, – сказал Кулибин, реагируя лишь на одно. Ремонтник, он чинил строение неправильных слов.
– Посмотри свой паспорт, – засмеялась Ольга.
– Да при чем тут это! – закричал Кулибин. Мир рушился, валился на голову, еще чуть, и треснет башка к чертовой матери. Женщина рядом чуть-чуть раздвоилась, даже слегка растроилась. Кулибин сжал ладонями виски, потому что понял: умереть на таких словах он не имеет права. Потому как это величайшая несправедливость, какую можно себе вообразить. И надо сказать, что так сильна была его обида, что она развернулась в Кулибине гневом, а гнев, как известно, энергия мощная, сердце колотилось, три Ольги соединились в одну, и этой одной он влепил такую оплеуху, что женщина закачалась и рухнула, но не тут-то было ей упасть. Кулибин же и подхватил ее, и уложил на диван, и принес холодное полотенце на щеку и еще одно – на грудь. Гнев не ушел, а отступил и колыхался черным телом, давая дорогу чувствам другого порядка. Когда же все примочки в первоначальном смысле этого слова были сделаны, гнев отпихнул суетящееся милосердие и стащил с Ольги шелковые французские штанишки, дабы она наконец поняла, кто он, зачем пришел и почему останется. Тут и навсегда.
– Ты сволочь! – кричала потом Ольга. – Я засажу тебя. Сейчас вызову милицию и заявлю об изнасиловании.
– Первый раз, что ли? – смеялся удовлетворенный Кулибин. – С тобой только так и надо. Ну? Иди звони!