Ольга разглядывала в зеркале вспухшую щеку, которая завтра определенно объявится фингалом. Значит, несколько дней на улицу – ни-ни… Странно, но она больше не думала о Кулибине. Более того, у нее не было на него злости или чего покруче… Она думала о себе. О неизменности некоей своей сути, которая ей самой непонятна. Потому что ничего общего с той шестнадцатилетней дурочкой она как бы не имела. Ту дурочку можно было взять и отвести одним мановением куда угодно. Она же, Ольга, сто лет другая. Ее нельзя взять силой, с ней нельзя поступать, не считаясь с ее интересами. Она сама кого хочешь изнасилует, если это будет надо ей… Если этого ей захочется. Оказалось, ее можно… С ней можно… Это открытие просто сбивало с ног. Значит, где-то там внутри сидит в ней дура, и неглубоко сидит, если даже Кулибин увидел и смел с лица земли. Даже он! Мироздание трещало и покачивалось. Мироздание дало течь…
Ольга
Ольга злилась.
Конечно, мужчины устроили препаскудный мир, но они сделали все то, что позволили им женщины. Так считала Ольга. Женщины вполне подельницы во всей мировой гнуси. Всякий мужчина бывает голый и всякий ложится с голой женщиной. И если она принимает его после того, как он разбомбил Грозный или умучил ребенка, то, значит, она виновата в той же степени. Она приняла его голого после всех безобразий, а значит, сыграла с ним в унисон. А надо взять вину на себя. Чтоб голой с кем попадя не ложиться.
Господи, что за множественное число! Ты одна. И это тебя насилуют с какой-то непонятной периодичностью, и это ты – независимо от времени на дворе – ведешь себя всегда одинаково. Ты не выдала первого – того комсомольского работника, ты смолчала и о Кулибине. Вот и не суди гололежащую. У каждой из них была своя правда ли, неправда… Своя дурь… Свой страх… И ничем не обоснованная надежда, что однажды ударишься мордой о землю и обернешься царевной.
Великая русская мечта.
Кулибин же съездил к Вере Николаевне и привез зимние вещи.