Апогеем дня для неё стал обед, когда Илмарт с Райтэном разругались так, что весь дом встал ходуном от их крика, и дело чуть не дошло до дуэли: они, видите ли, не могли договориться, кто из них будет кормить Олив бульоном.
На шум сбежались все, и даже — с поддержкой Дерека — и сама Олив. Стоять ей, впрочем, было тяжело — потеря крови всё ещё давала о себе знать, — и с повязкой на глазах она чувствовала себя крайне беспомощной, и ей было больно от ран, но это не помешало ей вполне твёрдым голосом заявить, что она вполне в состоянии поесть сама.
Это уже совсем не укладывалось в голове Руби — уж она-то не упустила бы шанса позволить мужчинам за ней поухаживать, окажись она в таком положении, ведь известно же, сколько важности и значимости придаёт им в их глазах такая помощь! Ей так хотелось крикнуть Олив, что она дура, что, сжав кулаки, Руби сбежала в свою комнату — подальше от них всех.
Она так и избегала их всех до самого приезда отца — благо, они в основном о ней и позабыли, а Кайтэнь была теперь слишком занята помощью Олив.
В Кармидере у господина Михара не было своего дома, поэтому он останавливался у одного своего торгового партнёра. Руби поспешила прийти сюда сразу, как узнала, что отец приехал — фактически, она поймала его сразу по приезду.
С порога она бросилась ему на шею, вцепившись в него накрепко, чем изрядно его встревожила: такое поведение совсем не было ей свойственно. По своему сдержанному, логическому характеру Руби отдавала предпочтение столь же сдержанной, спокойной манере. Она не привыкла выражать яркие эмоции или демонстрировать глубину своей дочерней привязанности: отец и сам всегда держался отстранёно, и ей привил такие же повадки.
Он порою при встрече целовал её в лоб, но это бывало не всякий раз; она иногда брала его руку и сжимала в своих ладошках — но это скорее по какому-то особому случаю. На шею она ему бросалась всего пару раз, в детстве, — ему это не нравилось, потому что слишком напоминало её мать, которую он любил и которая умерла почти сразу после её рождения.
— Что случилось, Руби? — сухо поинтересовался Михар, отстраняя дочь и заглядывая ей в лицо.
Она покраснела и смешалась.
Она слишком вымоталась в последнее время, наблюдая, как рядом с ней люди дружат, любят, находятся в постоянном живом контакте, — и как они не принимают к себе её, отвергают её. Это ощущение постоянной холодности и отчуждённости сводило её с ума, и она глубоко, мучительно нуждалась в возможности проявлять и получать любовь.
Она не знала, как ему всё это рассказать: он был такой внушительный, такой серьёзный, такой… взрослый, сильный, недоступный и холодный. Ей подумалось, что он никогда её не поймёт, что он не примет её аргументов и заставит её продолжать игру, пытаться снова и снова втиснуться в этот райтэновский круг — и ей стало непереносимо больно при мысли, что ей придётся вернуться туда, где они — вместе, а она — не с ними и против них.
Она заплакала.
Господин Михар не шутя заволновался. Он, что бы там ни было, любил дочь.
— Руби? — с уже нескрываемой тревогой спросил он, беря её за плечи.
Она, плача, уткнула лицо ему в грудь и глухо сказала:
— Я так больше не хочу, не могу. Забери меня отсюда, пожалуйста.
Тревога господина Михара ещё возросла. Он вообще никогда не видел дочь плачущей, и, к тому же, совершенно не понимал, как могло до такого дойти.
Кое-как ему всё же удалось вытянуть из Руби подробности — они его, мягко говоря, не обрадовали. Нарушение его планов всегда выводило его из себя. Он, однако, полагал гнев плохим советчиком, поэтому усадил Руби на софу, велел подать чай, а сам отошёл к окну и закурил.
Созерцание кармидерской улицы и привычный процесс курения его отчасти успокоили: во всяком случае, он избавился от навязчивых мыслей о том, как наказать всех, кто обидел дочку. Столь радикальное решение, очевидно, вело к неприятным политическим последствиям, и, кроме того, ещё и расстроило бы Руби, судя по всему.
«Они меня не любят!» — вспомнил он её финальный жалобный пассаж и сжал сигару так, что та чуть не сломалась. За этим её отчаянным «не любят» слишком отчётливо читалось «а я хочу, чтобы они меня любили» — и он чувствовал сводящее его с ума бессилие перед этим невысказанным аргументом.
Он мог без особого труда найти способ надавить на Райтэна и заставить того обнародовать их брак — но он не мог заставить его принять Руби не формально.
С минуту он раздумывал над перспективами такого шага. Положим, он надавит. Положим, у Тогнара не будет возможности совсем отделаться от жены — каковы шансы, что их отношения наладятся?
Стряхнув пепел на подоконник, Михар подумал, что шансы, может, и есть, но только вот Руби явно не готова продолжать игру — и, судя по её словам, не хочет играть вовсе.
Он принялся прикидывать внутри себя, как можно повернуть ситуацию, если сейчас увезти Руби и попытаться восстановить её отношения с супругом позже. Этот вариант, чем дольше он его обдумывал, тем больше казался ему оптимальным, поэтому, докурив, он озвучил именно его.
