— Я сдерживался, — невозмутимо парировал Райтэн, разливая коньяк по бокалам, — целых… — и нахмурился, пытаясь подсчитать.
Дерек хмыкнул, позагибал пальцы и пришёл на помощь:
— Целых шесть месяцев!
— Вот! — наставительным тоном отметил Райтэн. — Хоть раз-то в полгода можно высказаться!
…на другое утро они с Руби выходили из ратуши счастливыми разведёнными людьми.
Руби сияла как солнышко, не скрывая радости по поводу столь знаменательного события; Райтэн почти улыбался. Прежде, чем разойтись в разные стороны, они переглянулись и рассмеялись.
— Что ж! — не удержался от прощальной шпильки Райтэн. — Надеюсь, со следующим мужем тебе повезёт больше!
— Я думаю демонстративно начать тонуть в его присутствии, — доверительным тоном поделилась новым планом Руби и язвительно прибавила: — Ну, знаешь, чтобы сразу сдвинуть отношения с мёртвой точки.
— Разумный подход! — со смехом одобрил Райтэн, впрочем, уже удаляясь от неё быстрым летящим шагом.
Следующие несколько недель пролетели как в чаду: Дерек осваивался в тех проектах, которые ему оставил Михар перед отъездом, Райтэн носился со своими кораблями и закупками, а Илмарт пытался найти нового иллюстратора.
Пересекались они в эти дни редко. Дерек вообще оказался загружен по самую макушку: он пытался одновременно и подобрать — а потом обжить — новый дом, и качественно вникнуть в свои новые обязанности, и продолжить работу над картами, и помочь Руби с переводом, и пытаться на расстоянии управлять каменноугольным карьером, и не оставлять Райтэна разгребать дела в одиночку, и, конечно, не забывать о Магрэнь, которой требовалось внимание. Приставленный шпион-телохранитель следовал за ним в этой беготне весьма ненавязчиво, и Дерек даже позабыл о факте его наличия — под ногами не путается, и ладно.
Илмарт, когда не дежурил по службе и не создавал карты, обходил знакомых, беседовал с теми, кто умел неплохо рисовать, и пытался найти того, с кем сработается. Райтэн, как это всегда бывало с ним в период погружённости в работу, дома разве что ночевал — а так носился по всему городу и даже ездил по окрестностям.
Во всей этой суете Олив осталась совершенно не у дел.
С ней, впрочем, много времени проводила Кайтэнь, но и у неё были свои заботы — да и не могло общение с ней заменить друзей.
С выздоровлением дела шли с переменным успехом. Сульфат меди, действительно, помог остановить развитие конъюнктивита, но с глазом всё равно были проблемы — волк почти разодрал Олив веко. Его аккуратно зашили, и врачи говорили, что со временем всё срастётся, и даже рубца не останется — но пока левым глазом она смотреть так и не могла. К счастью, хотя бы правый глаз от повязки освободили.
Раны благополучно зажили, оставив по себе многочисленные рубцы. Олив никогда не была зациклена на собственной внешности — нетрудно не думать об этом, когда ты красива, — но теперь собственное отражение её пугало. Она находила левую сторону своего лица крайне безобразной и отталкивающей — и полагала, что и остальные считают так же. Видимо, это от того, что окружающие её люди старательно фокусировали свой взгляд на правой стороне — Олив не понимала, что, возможно, они просто смотрят туда, где можно поймать её взгляд, и ей думалось, что им отвратительно на неё смотреть.
Сломанная зафиксированная рука тоже не добавляла оптимизма, — а тут ещё и резко разбежавшиеся по своим делам друзья!
Олив чувствовала себя совершенно покинутой и потерянной. Она и так-то не очень умела управляться со своей жизнью, не понимала, чего от этой жизни хочет и не знала, как жить. А теперь — теперь ей казалось, что жизнь её так и кончилась, не начавшись.
Конечно, если бы Олив хоть как-то показала, что ей плохо и одиноко, все они трое смогли бы выкроить в своих графиках больше времени на общение с ней. Но Олив, не желая выказывать слабость, всячески бодрилась при встречах с ними, демонстрируя несломленный боевой дух и гордую готовность стоически перенести все свалившиеся на неё испытания. Она считала, что и так слишком многим им обязана, чтобы ещё и жаловаться.
И они — ни один из них — не догадались. Скорее по той причине, что она обычно прямо говорила, что думала, и они не привыкли искать второе дно и подозревать, будто бы она что-то скрывает. А она в этот раз не хотела говорить прямо — потому что не хотела навязываться, боялась обязать их своими жалобами, полагала совершенно невозможным и крайне унизительным просить внимания там, где его ей не дали добровольно.
И из-за того, что они не заметили и не догадались, ей стало казаться, что просто она им не нужна и не интересна. Эти мысли быстро обросли соображением, что она и вообще никому никогда не была нужна, а теперь, с такой-то мерзкой физиономией, и интересна не будет.
То, что смазливое личико привлекало отнюдь не тот тип внимания, в коем она нуждалась, она, конечно, из вида упускала.
Неизвестно, до какого маразма она бы додумалась в этом своём самоуничижении, но где-то спустя месяц переживания её всё же вышли наружу.
