Он кивнул и забрал у меня листок. Потом начал читать, и тембр его голоса согрел меня до кончиков пальцев. Он читал…
Он потупил взгляд, явно смущенный столь красивыми словами. Вскочив, я перешла на его сторону стола. Уселась к нему на колени и обняла руками за шею.
– Это прекрасно.
– Ты прекрасна.
– Я бы поцеловала тебя, но ты будешь весь в помаде, что скажет официантка?
– Какое нам до этого дело?
– Значит, я обречена на поражение?
– Да. Я и так планировал целовать тебя… бесконечно, до самого конца этого вечера.
– Понятно. Значит, я могу начать прямо сейчас? Есть возражения?
– Только пожелание – приступить немедленно.
Я не слышала, как подошла официантка. И покраснела до корней волос.
Рен негромко засмеялся.
– Не волнуйся, я оставлю ей щедрые чаевые.
Официантка подошла к нашему столику как раз в тот момент, когда я неуклюже слезала с коленей Рена. Я ужаснулась, увидев лицо Рена, до самого носа перепачканное моей помадой. Мне не хотелось даже думать о том, на что была похожа я сама. Но Рену было наплевать.
Я попросила его заказать ужин и со всех ног бросилась поправлять макияж. Когда я вернулась, еда была уже на столе. Рен встал, чтобы отодвинуть для меня стул, а когда я села, перегнулся через стол и прижался щекой к моей щеке.
Я рассеянно теребила новую сережку. Разумеется, это не укрылось от его внимания.
– Они тебе нравятся?
– Они прелестные, но мне очень неудобно, что ты тратишь на меня столько денег. Знаешь, я думаю нужно завтра же вернуть их в магазин. Может быть, они позволят заплатить только за прокат.
– Обсудим это позже. А сейчас я хочу любоваться тобой в этих серьгах.
После ужина мы поехали на бал. Рен крепко прижимал меня к себе и кружил по всему залу, не сводя глаз с моего лица. Он был настолько прекрасен, что я тоже не видела никого, кроме него.
И еще он тихонько мурлыкал в такт песне под названием «Мое признание».
Я с улыбкой заметила:
– Эта песня очень точно описывает мое отношение к тебе. Мне потребовалось много времени, чтобы признаться в своих чувствах прежде всего самой себе.
Он внимательно вслушался в слова, потом расплылся в улыбке.
– А я знал, как ты ко мне относишься после нашего поцелуя перед выходом из Кишкиндхи. Того самого, который так разозлил тебя.
– Ах, вот оно что! Теперь я понимаю, почему ты называл этот поцелуй «просветляющим».
– Он и был таким. А почему ты тогда так взбесилась?
– Я неправильно поняла твой термин.
– Я назвал тот поцелуй просветляющим, потому что после него понял самое главное – мои чувства не были безответными. Ты бы никогда не смогла так целовать мужчину, если бы не любила его.
Я приподнялась на цыпочки и потрепала его по волосам на затылке.
– Так вот почему после этого поцелуя ты стал вести себя так нагло и самоуверенно!
– Конечно. Но весь мой кураж пропал после твоего отъезда.
Его лицо стало серьезным. Он поцеловал мои пальцы, прижал мою ладонь к своему сердцу и без тени улыбки сказал:
– Пообещай мне, что больше никогда не оставишь меня, Келси.
Я посмотрела в его ярко-синие глаза и ответила:
– Обещаю. Я больше никогда тебя не оставлю.
Его губы с жаром прильнули к моим губам. Потом он лукаво улыбнулся, закрутил меня волчком, рванул к себе и крепко прижал к груди. Его рука скользнула по моей спине, и вот уже он опрокинул меня к самому полу. В следующее мгновение он резко поднял меня, и мы начали отплясывать жаркое танго, причем Рен без малейшей запинки следовал латиноамериканскому ритму песни.
Я знала, что на нас, наверное, все смотрят, но мне было все равно. Рен уверенно выполнял все движения танца, а я вообще не понимала, что делаю. Танец был настолько страстным и энергичным, что вскоре я забыла обо всем, кроме Рена и ритма. Это была идеально сыгранная партия соблазнения, отрезавшая меня от всего мира, замкнув в плотном коконе физических и душевных переживаний.
Когда песня закончилась, Рену пришлось несколько минут поддерживать меня, потому что у меня подкашивались ноги. Он смеялся и сопел мне в шею, довольный моей реакцией.
Затем заиграла обычная медленная мелодия. Наконец я настолько пришла в себя после его обольстительной атаки, что ко мне снова вернулся дар речи.
