— Почему в обком, — перебил Сомова Каширин, уточняя для себя суть дела, — и почему в орготдел?
— Это ты спроси, Афанасий Львович, у того, кто писал ту анонимку.
Каширин усмехнулся.
— Как же спрошу, когда автор неизвестен, а?
Сомов отмахнулся:
— Не лови меня на слове. Выслушай сначала до конца.
— Извини, Олег Сидорович. Слушаю.
И Сомов обстоятельно обрисовал, как обстояло дело. Помедлив, пережевав как бы услышанное, Каширин хмыкнул:
— Так и написано: кулацкий сын?
— Да, так, говорят, и написано.
— Но ведь, у меня, — голос у Каширина дрожал — и отец, и мать известные. Отец воевал в Отечественную, погиб, а мать… она председательствовала. Иль о такой не слышал? Каширина, Каширина! Юлия Глебовна! После войны колхоз наш гремел на всю округу. Это была ее заслуга, моей матери!
Сомов выжидающе молчал.
— Ты что, — уставился вдруг на него Каширин, — веришь той анонимке, что ли? — Он явно не узнавал первого, будто того подменили — суров во взгляде, тверд в голосе. И это он так с самим Кашириным. О-о, матка-бозка!
— Я-то этому мало верю, сам понимаешь, Афанасий Львович, но сигнал есть сигнал, пока не проверят…
— Чего-о? — опять перебил Сомова Каширин. — Проверять будут? Меня?
— Не тебя лично, — уточнил тот, — а твою биографию.
— Это, прости, кто же будет проверять?
— Соответствующие органы.
— Ага, — повторил Каширин, — соответствующие органы. Это что же, по линии КаГэБэ, значит?
Сомов вздрогнул:
— Возможно, и по ней, дело покажет.
— Ну-ну. — Каширин выдержал паузу. — Ерунда какая-то, — произнес он, разводя руками. — Всего ожидал, но такого, прости, и во сне не снилось.
— Что значит — «всего ожидал»? — Сомов вопросительно смотрел на Каширина.
Тот на какое-то мгновение замешкался:
— Ну, сам понимаешь, работа у нас такая… Были мы с тобой в области на совещании, ты, Олег Сидорович, ожидал, что нас взгреют?
— Ожидал.
— Во-от, я это имею в виду. А ты о чем подумал?
— Ни о чем, — коротко и сухо бросил Сомов. Потом добавил: — Письмо, кстати, у заворготдела, ему велено разобраться.
Каширин хотел было спросить, почему именно тому, но первый дал знак, что разговор их окончен, у него сейчас нет совершенно времени.
Каширин вернулся в свой кабинет, сел в кресло, облокотившись, закрыл лицо руками. Все же предчувствие чего-то дурного его не обмануло, подумалось ему прежде всего. Но Сомов, Сомов! Как в этой ситуации вдруг повел Сомов — не узнать просто! А ведь чудный человек, умный, рассудительный. Неужели поверил? Это же анонимка, кому-то взбрело в голову написать — и написал. Ерунду причем. Выдумал — и все. А ему теперь, оказывается, верят. Не Каширину, а простому анонимщику. Во, жизнь!
Но кто мог написать, кто мог выдумать? Каширин на мгновение задумался. И тут от неожиданности у него екнуло сердце — Маланьева Фекла! Да, да, она, больше некому! Вот, наверное, что она знала о нем. Какой же он забывчивый — сразу не сообразил, чьих это рук дело. Он подумал так, и тотчас его отпустило, ему легче стало дышать.
А он тоже хорош — не придал значения тому письму, закрутился, забегался, и в Зайчики съездить не съездил и не переговорил с Маланьевой. А съездить, оказывается, надо было. Разобрался бы на месте, глядишь, не писала бы анонимку и не случилось того, что случилось.
Каширин потянул на себя один из ящиков стола, порылся в нем. Вот оно, письмо Маланьевой! Затем нажал кнопку переговорного устройства:
— Олег Сидорович? К тебе можно? Каширин.
— Мы, Афанасий Львович, вроде бы все выяснили.
— Не все, — заверил Каширин.
— Хорошо, зайди.
Ознакомившись с письмом Маланьевой, Сомов заметно повеселел:
— Я тебе сразу сказал, Афанасий. Львович, что это «липа», но, понимаешь, как бы тебе сказать, ну… ситуация. Позвонил Зуйков — и сразу: ЧП! Так-то, мол, и так-то. Ну я и… Испугался, думаешь? Ни на грамм! Просто испортилось настроение, сам понимаешь, какое теперь время…
— О каком ты времени говоришь? — недоумевающе посмотрел на того Каширин. — О том, как приводить технику в порядок, что ли, ты это имеешь в виду?
— И это в том числе. Именно это! — на всякий случай уточнил Сомов. — В общем, настроение препаршивое, вот я и… сам понимаешь, сухо говорил с тобой.
От Сомова Каширин ушел с облегченным сердцем. Он понимал: вопрос с анонимкой до конца еще не закрыт, но письмо Маланьевой уже многое проясняло. Одно лишь его беспокоило: почему, скажем, написав ему, старуха назвала себя, а вот в обком направила анонимное заявление, чего так? Не досообразила, что ли? Ну да ладно, он теперь разберется, он до всего дойдет. Теперь уж от него Зайчики никуда не денутся — поедет он туда и во всем разберется. Конечно, надо было сразу, как бы упрекая, снова поймал себя на мысли Каширин, ну да уже ничего не попишешь — случилось.
Когда он возвращался в свой кабинет, в приемной его ожидал Зуйков. Заметив его, Каширин не выдержал, вздрогнул.
— Я к вам, Афанасий Львович.
— Пожалуйста.
