— Ну уж не скажи, Дмитрий Иванович, у тебя как раз лучше дела складываются, нежели у других председателей, я нынче сводку просматривал. Комбайны у вас все на ходу уже.
Матекин вдруг затих, будто этим его застигли врасплох и он теперь раздумывал, что сказать в ответ.
— Ты меня слышишь, Дмитрий Иванович? — крикнул в микрофон Каширин.
— Слышу, слышу, Афанасий Львович!
— Ты что-то замолчал.
— Это, наверное, переговорное устройство барахлит, менять его пора.
— Поменяем, придет время, и не только, возможно, переговорные устройства, — многозначительно проговорил Каширин.
— Вы что имеете в виду, Афанасий Львович?
Каширин снова прокашлялся.
— Я о тебе, Дмитрий Иванович, речь веду. Ты почему людей обижаешь, какое ты имеешь право с ними так обращаться, с рядовыми колхозниками?
— Вы о чем, Афанасий Львович?
— У тебя Булавина была, птичница твоя к тебе заходила?
— Аа-а, вон вы, Афанасий Львович, о чем, теперь понимаю…
— Что ты понимаешь?
— Что она пожаловалась на меня вам, Афанасий Львович.
— А на тебя не только Булавина жаловалась!
— Кто еще, Афанасий Львович? Ну, к примеру?
— Вот что, Дмитрий Иванович, давай по-хорошему: Булавиной надо помочь, согласен?
— Согласен, Афанасий Львович. Но только после того, как закончим в колхозе все работы.
— А раньше?
— Не могу, Афанасий Львович.
— Почему?
— Вы же сами прекрасно понимаете почему, Афанасий Львович. Вы сами каждый понедельник нам об этом говорите: не теряйте время, спешите убрать все с полей, спешите с ремонтом производственных помещений, спешите… Мы ж выполняем ваши указания, Афанасий Львович. Разве это плохо?
Каширин усмехнулся, но прежде отпустил на время кнопку переговорного устройства. «Ну и линь же этот Дмитрий Иванович!» — заметил, подмигивая, Матрене.
— Ну вот что, Дмитрий Иванович, — заговорил Каширин опять в микрофон, — я тебя лично прошу освободить на выходные людей и дать Булавиной возможность помазать дом, пусть наконец женщина вздохнет облегченно…
— Не могу, Афанасий Львович!
— А ты через не могу.
— Опять же ничего не выйдет, Афанасий Львович.
— Ты, по-моему, чего-то не договариваешь, Дмитрий Иванович, я угадал?
— Угадали, Афанасий Львович! — Матекин помолчал, тяжело подышал где-то там в микрофон. — У вас есть кто-нибудь в кабинете, Афанасий Львович?
Каширин покосился на Матрену и ответил:
— Никого. А что?
— Дело вот в чем, Афанасий Львович. Я не против Булавиной, и людей можно бы освободить, но тут закавыка одна.
— Какая — говори.
Матекин опять помолчал, будто не мог решиться сказать то, о чем намерился сказать.
— Булавиной, кстати, не одной люди нужны. Ко мне приходили и заведующий свинофермой Князев, и… еще были. Булавиной навстречу пойди, значит, и остальным отказывать нельзя, так ведь? Вот и оттягиваю, когда с колхозными делами управимся. Тогда пусть… хоть всех приглашают — и мажут, и белят, и красят, и стирают, короче, это их личное, не мое. Это, во-первых. Во-вторых, Князев пригрозил: «Гляди, Дмитрий Иванович, коль Булавиной дашь людей, пеняй на себя. Я первым в райком пожалуюсь, что антигосударственным элементам ты помощь оказываешь…»
— Это с чего он взял, — перебил Матекина Каширин, — что Матрена Савельевна Булавина — антигосударственный элемент? Князев объяснил тебе, Дмитрий Иванович?
— Объяснил, объяснил, Афанасий Львович. Он сказал, что и ее муж, Фомка Нечесов, и сын, и дочь, все они отщепенцы нашего социалистического общества; Фомка, к примеру, который год уже в колонии, сын Владимир, этот тоже где-то на Севере промышляет, скорее всего на шабашке, и никакой он не инженер-геолог, ну, а за дочь Матренину и говорить нечего — девка сначала с колхоза сбежала, теперь же совсем опустилась! Все в Кирпилях говорят, что она в третий раз замуж собирается, явно ведет себя аморально…
Каширин отпустил кнопку переговорного устройства, но тут же снова нажал.
— …рена не подарок. Я ей одно говорю, а она себе…
— О Булавиных твой вывод, Дмитрий Иванович, или чей?
— Что? Не мой, не мой, Афанасий Львович, заведующего свинофермой Князева, ей-богу! Вот и подумайте: как Булавиной…
— Достаточно, Дмитрий Иванович, достаточно, ты мне все популярно объяснил, спасибо. Беседа наша окончена.
— Понял, Афанасий Львович. Окончена.
Каширин долго сидел, опустив голову. Потом поднялся, подошел к Матрене:
— Ничего, ничего, Матрена Савельевна, мы этого так не оставим, разберемся еще, кто средь нас так называемые антигосударственные элементы. Надо же, слова-то какие нашли!.. Вы поезжайте домой, Матрена Савельевна, и занимайтесь пока своим делом. У нас какой нынче день? Среда. Так вот в пятницу я буду в Кирпилях и сам во всем разберусь, хорошо? Значит, договорились. Да, — Каширин пораздумывал, — и о том, что вы слышали здесь, — никому, пожалуйста. Сами тоже ничего не предпринимайте, а то, не дай бог, кашу еще заварите, не подумавши. Я уверяю вас: и с Матекиным, и с Князевым я лично говорить буду, вот так-то.
