— Вы что здесь устраиваете? — повысила она резко голос — Балаган? Постыдитесь! Вы взрослые люди! — Матрена что-то еще выкрикнула, но это уже на ходу. Хлопнув с силой дверью, она выскочила во двор, затем на улицу и пошла-побежала подальше от этого дома: пусть сами разбираются, решают, как им быть, не ясельные уже.
Какое-то время Матрена ходила по районному центру Разбавино и не соображала, куда и зачем идет, и только дойдя до строящегося универмага, вспомнила: ей надо решать еще один вопрос — встречаться с Кашириным.
Райисполком от будущего торгового центра располагался неподалеку, потому Матрена прибежала туда вскоре, вошла в приемную и прямиком к Каширину.
— Вы куда, женщина? — всполошилась белокурая секретарша. — Простите, вас кто вызывал?.
— Никто, — ответила просто Матрена. — Я сама приехала из Кирпилей. Мне с председателем райисполкома надо переговорить, кровь из носу, понимаете? — И уже дернула за ручку двери каширинского кабинета.
— Нельзя туда! — Белокурая секретарша протиснулась между Матреной и дверью: — Без вызова туда входить не положено, можете это понять или нет?
Матрена было опешила; вот так на, она приехала сюда черт знает откуда, чтоб встретиться с нужным ей человеком, а эта белоручка ей перекрыла дорогу, белоручке этой, видите ли, какой-то фиговый вызов нужен, без него она впустить в кабинет председателя райисполкома не может — ну дожились, так дожились!
В тот момент, когда Матрена раздумывала, как ей действовать дальше, половинка двери председательского кабинета вдруг распахнулась:
— Что за шум, а драки нет? — Это его был голос, Афанасия Львовича Каширина, Матрена его сразу признала. — О! — радостно воскликнул Каширин. — Кто пришел к нам. Булавина! Ай как давно мы не виделись! Ты ко мне? Заходи, заходи, уважаемая Матрена Савельевна, милости прошу к нашему шалашу. — Он отстранился, пропуская вперед бывшую односельчанку.
Матрена поблагодарила за приглашение, потом не выдержала, покосилась на белокурую секретаршу и пошла важно, мол, вот тебе, знай наших, кирпилинских, — ну впрямь девчонка, которой так и хочется на дерзость ответить дерзостью.
Кабинет у Каширина был светлый, просторный, не то что правление колхоза в Кирпилях, и весь заставлен шкафами с книгами, стульями, даже кресла имелись для гостей. В одно из этих кресел Матрена и села.
— Ну, рассказывай, что в Кирпилях? — Каширин был весь во внимании. Матрена сразу, как только увидела его, определила: он ни чуточки не изменился, может, внешностью лишь маленечко: похудел, осунулся; похоже, допекают человека бесконечные хлопоты. Еще бы! Кого не допекают они! Может, ее, Матрену?
— А чего рассказывать-то? Все по-старому, кажись. — Матрена силилась вспомнить чего-нибудь и не могла, выбила ее из колеи эта встреча со Светланой и Геннадием Петровичем. — А-а, да, — спохватилась она. — Вы птичник-то наш видели? Обновили его, подремонтировали, слава богу. Теперь в нем зимовать можно. Что еще? А в клубе кирпилинском были?
Каширин дружелюбно улыбнулся:
— Как же, как же! Я ленточку даже разрезал, когда его открывали. Прекрасный теперь в Кирпилях клуб, чудный!
— Это вам, Афанасий Львович, надо сказать спасибо, — заметила льстиво Матрена. — Если бы не вы…
— Ну что ты, Матрена Савельевна, я тут вовсе ни при чем.
— Вы-то как раз и при чем, Афанасий Львович.
Они помолчали.
— Ну а в колхозе как? Не ругаете ли Матекина?
— Матекина? — Матрена вмиг вспомнила, зачем пришла к Каширину. — Ругать? За что? За то, что он людям не сочувствует, обижает их? Так за это, сами понимаете, как ругать, да и… А-а! — махнула она в расстроенных чувствах.
— Постой, постой, Матрена Савельевна, — перебил ее Каширин. — Что-то я тебя плохо понимаю. — Лицо его сделалось серьезным, сосредоточенным. — А ну выкладывай, что у тебя на душе; соображаю, ты с жалобой ко мне на Матекина, угадал?
— Угадали, Афанасий Львович.
— Вот и жалуйся: рассказывай обо всем по порядку, я слушаю.
Матрена не сразу заговорила, долго искала то слово, с которого начать собиралась.
— Ваш выдвиженец, Матекин, похоже, решил меня под монастырь подвести…
В общем, Матрена ничего не утаила и передала, как ходила к своему председателю колхоза, просила у него на мазку дома людей и что тот в ответ говорил ей.
Выслушав, Каширин некоторое время посидел в раздумье, потом нажал вдруг на какую-то кнопку:
— Колхоз «Дружба»?
Из-под руки его послышалось:
— Он самый, Афанасий Львович. — Матрена сообразила, что ответ прозвучал из коробки переговорного устройства, она видела точно такую же и в кабинете Митяя.
— Это Матекин?
— Он самый, Афанасий Львович!
— Ты что зарядил, как попугай, Дмитрий Иванович: он самый, он самый…
— Простите, Афанасий Львович!
— Вот что, — Каширин прокашлялся. — У тебя как дела на силосных башнях?
— Нормально, Афанасий Львович. Идут.
— Я у тебя спрашиваю, как они идут: к концу или…
— А-а… Да, Афанасий Львович, силосные башни скоро задействованы будут.
— В срок уложитесь?
— Обязательно, Афанасий Львович!
— Ну а с техникой как, подготовились?
— Горим, Афанасий Львович!
