«Ио, ио, лели-лели!» – неслышно пел каждый цветок на склоне, каждая травка под ногами. В солнечных лучах Амунду мерещились протянутые для объятий руки, и от невозможности дотянуться, ответить разрывалась грудь.
– О Фрейя, Невеста Ванов, краса Асгарда, неутолимая жажда турсов, владычица лучшего на свете ожерелья! – позвал Амунд вслух, чувствуя, что в этот миг богиня слышит его. И как может не услышать, если ее духом полна его кровь. – Обрати на меня твой ясный взор, услышь мою мольбу! К тебе я взываю, пораженный твой неумолимой силой! Славься, прекраснейшая из богинь, источник красоты всех земных жен! Белой рукой ты нанесла мне невидимый удар, и никакой щит меня не прикрыл. Ты поразила меня любовью к Золотистой Брюнхильд, самой достойной из твоих земных дочерей. Ты наполнила губительной силой то вино, от какого я захворал, да так и не смог исцелиться. Облегчи мою тоску, обрати ко мне пути Золотистой Брюнхильд. Развей упрямство ее отца, Хельги Хитрого, приведи же ее ко мне!
Фрейе ни к чему кровавые жертвы. Зато услаждают ее слух любовные песни, и Амунд, хоть и не чувствовал особого тяготения к искусству скальдов, тем не менее знал, как приготовить для Фрейи подходящий дар. На зеленом холме, откуда виден был, казалось, весь земной мир, под лучами солнца, сам схожий с красным небесным светилом, он стоял, запрокинув голову, чувствуя, как горячее золото пылает за опущенными веками, и во весь голос нараспев произносил строки, в которых пытался рассказать сагу о своей удивительной любви.
Амунд мог быть доволен своим искусством – ни на каком пиру за такой стих не придется краснеть. Но… только сам Браги, может, и сумел бы выразить то, чем полнились его мысли. Какие слова вместят то блаженство, которое охватывало его каждый раз, как он встречался с нею глазами? Победительную красоту ее улыбки, изящество ее белых рук в золотых перстнях, созданных богами для того, чтобы подносить золоченый рог величайшему из воинов и владык? В Брюнхильд воплотилась красота земли и неба, солнца и звезд, и не было слов, чтобы передать восторг, распиравший его грудь. Сейчас Амунд верил: она будет моей. Уже скоро, совсем скоро. И сами собой вырвались новые строки, которых он не готовил заранее, но они, хоть и не так ловко сплетенные, куда лучше выражали переполнявшую его восторженную тоску:
Чувствуя себя опустошенным, но успокоенным, Амунд неспешно спускался с холма. Прямо навстречу ему двигалась веселая девичья дружина. Девушки уже покинули рощу, и теперь первыми шли новые «сестры по плахте» – те, что созрели за последний год и теперь надели плахты, давая всем понять, что их уже можно сватать. Или умыкнуть, если выйдет сговориться… Именно в эти годы новые невесты так скованны и боязливы, а ведь никогда больше в жизни они все до одной не будут так прекрасны: нужно быть уж очень незадачливой, чтобы в возрасте тринадцати-пятнадцати лет не казаться богиней. На глаза Амунду попалось чье-то скуластое личико – как цветок, большие серые, лукавые глаза, чуть вздернутый нос, золотые веснушки на загорелой коже – ничего больше не надо в пятнадцать лет, чтобы свести с ума кого угодно.
