В полном боевом полностью

Через несколько часов я был в самолете British Airways, летевшем над Восточной Европой. Я сидел у окна в штатском: синяя рубашка Оксфорд(4) с длинными рукавами, брюки чино, короткая борода и короткие волосы. Сердце билось 200 раз в минуту, и я делал глубокие вдохи, пытаясь успокоиться. Но у меня в голове возникали одни и те же страхи: Что будет, если я попаду в тюрьму? Ничто не помешает иранцам допрашивать меня, пытать и поставить перед расстрельной командой.

Поскольку я сказал консулу в Вашингтоне, что собираюсь навестить семью, я позаботился о том, чтобы иметь при себе сувениры: рубашки поло для отца и дяди, завернутые в красивую бумагу, бело-голубую, а не красную, потому что мусульмане считают, что красный цвет приносит неудачу; синие джинсы для моих кузенов; коробки шоколадных конфет "Сиз" для моих родственниц.

Мы приземлились. Дрожа с головы до пят, я взвалил на плечи свой черный рюкзак и вошел в терминал. Здание выглядело таким же, каким я видел его в последний раз семь лет назад. Но люди казались другими. Никто не улыбался. Женщины носили длинные юбки, а мужчины – длинные бороды.

Я забрал свой маленький чемодан из зала получения багажа и встал в очередь на таможню. Меня принялись осматривать пятеро очень серьезно выглядящих чиновников. Мое сердцебиение стало еще сильнее.

"Открой чемодан и рюкзак", рявкнул один из охранников.

Я подчинился.

Охранники принялись обшаривать их. Один из чиновников в форме спросил: "Сума как куджа амади?" (Откуда вы прибыли?)

"США", ответил я на фарси.

"Зачем?"

"Чтобы навестить моего отца. Он болен".

"Как долго вы планируете оставаться?"

"Две недели. Может быть, больше".

"Чем вы занимаетесь в Соединенных Штатах?"

"Я работаю на бензоколонке у моего брата".

"Чем вы занимаетесь на заправке?"

"Я заливаю бензин".

Высокопоставленный чиновник изучил мой паспорт и сказал: "Лахиджи. Кем вам приходится Юсеф Лахиджи?"

"Вы имеете в виду полковника Лахиджи?" ответил я.

"Да".

"Он мой дядя".

Лицо старшего чиновника расплылось в улыбке. Он похлопал меня по спине и сказал: "Куш амади, Чангиз Хан" (Добро пожаловать, господин Чангиз).

Я испытал такое облегчение, что обнял его. "Мерси".

"Вы привезли нам что-нибудь из Штатов?" спросил он с кривой улыбкой.

"Только мою любовь к Ирану".

Он махнул рукой, делая знак проходить. Выйдя из терминала, я увидел хорошо одетого мужчину лет тридцати с небольшим, держащего табличку с моим именем. Он представился как Масуд. Когда мы ехали в его BMW 5-й серии, он объяснил, что раньше работал в американском посольстве и спросил, чем я занимаюсь в Соединенных Штатах.

Я повторил тот же ответ, что и раньше. "Я работаю на заправке у моего брата".

Он казался хорошо образованным и социально безупречным. Если он что-то и знал о моем задании, то не подал вида. Но он сказал: "Ни о чем не беспокойтесь. Мне тоже не нравится нынешний режим. Я хочу быть свободным".

По дороге в отель я попросил его проехать мимо посольства США. Снаружи я видел тротуары, заполненные людьми, одетыми в черное или оттенки серого. Женщины носили хиджабы (накидки на голову). Казалось, весь цвет и радость жизни ушли из них. И остались лишь серьезное, мрачное выражение на лицах, темная одежда и бороды. Названия улиц поменяли в честь мучеников и мулл.

С раннего возраста я научился не доверять святошам. Они казались мне жуликами и лицемерами, торгующими религией как способом получить контроль над людьми. Теперь я смотрел, как они гордо выступают по тротуарам в своих длинных одеждах и с бородами.

Еще я видел множество неряшливо одетых солдат и полицейских. Когда мы проехали по Саут-Моффатте-стрит и приблизились к стадиону Шахид Шируди, слева от нас показался большой комплекс американского посольства, состоящий из нескольких зданий. Огромный плакат на заборе восьмифутовой (2,4 м) высоты провозглашал смерть Америке.

Ну, это мы еще посмотрим, сказал я себе.

Я попросил Масуда повернуть направо на проспект Талекани и медленно проехать мимо главных ворот. Позади них возвышалось большое двухэтажное здание канцелярии из кирпича и камня, где держали часть заложников. Около дюжины гражданских и военных в разномастной форме стояли на страже с винтовками и автоматами. Танков я не увидел.

Охрана у других четырех ворот вокруг занимающего семьдесят акров (28,3 га) комплекса была столь же не впечатляющей. Пешеходы свободно ходили по соседним тротуарам, словно не подозревая, что внутри в заключении находятся пятьдесят два американца.

Я сделал для себя нужные заметки в памяти, а затем попросил Масуда остановиться у кафе рядом с главным базаром, чтобы я мог размять ноги. Мне также хотелось поговорить с людьми и получить представление о происходящем.

Я спросил сутулого официанта, который нас обслуживал: "Как дела?"

"Довольно неплохо", ответил он.

"Ты счастлив?"

"Да. А почему вы спрашиваете?"

"Я покидал страну на несколько лет, и заметил много изменений".