– Я через минуту вернусь, мам.
Проходя мимо канн, пылавших в сумерках огнем, она снова услышала голос Эллы:
– Энн взяла в колледже академический отпуск на год. У нее пять месяцев беременности. – Она говорила каким-то странным тоном – то ли предупреждала, то ли хвасталась. Выставляла себя напоказ.
Энн прошла в ванную. Тогда, приняв душ, она просто бросила на пол свои трусики, шорты, майку, а ведь этот тип непременно зайдет пописать перед уходом и увидит на полу разбросанные грязные вещи; а потом, наверное, зайдет и ее мать, которая просто умрет от стыда. Энн собрала свои вещички. Те дырки от его пулеметных очередей уже почти затянулись благодаря голосу матери. Кровь сублимировалась и превратилась в слезы. Энн немного поплакала, засовывая грязное белье и мокрые полотенца в корзину; она плакала с благодарностью и облегчением. Потом она умылась, взяла флакон с духами «Jardins de Bagatelle», духами своей матери-тигрицы, и слегка подушила руки и лицо, чтобы подольше чувствовать их запах.
Даффи закинула на плечо рюкзак и пошла прочь, бросив через плечо:
– Вернусь около семи.
Ее мотоцикл взревел, набирая обороты, и с грохотом умчался, оставляя позади тишину. По всей гостиной были раскиданы листы воскресной газеты. Раньше полудня никто здесь вставать и не думал.
– Представляешь, – сказала Элла, роняя на пол стопку комиксов, – у нас с ней теперь месячные буквально день в день, ну, может, несколько часов разницы!
– Правда? Я о таком слыхала. Довольно удобно, наверное.
– Да, только у меня и месячных-то уже почти и не бывает. Что ж поделаешь. Как говорится, так на так. – Элла насмешливо фыркнула. – Я бы, пожалуй, еще кофе выпила. – Она встала и, шаркая шлепанцами, отправилась на кухню. – Ты будешь? – крикнула она оттуда.
– Потом.
В гостиной снова послышались шаркающие шаги Эллы. На ней были розовые, сделанные из перьев шлепанцы без каблуков, которые постоянно спадали, стоило чуть приподнять ногу.
– У этих твоих
– Даффи мне их по какому-то каталогу заказала. – Элла снова присела на диван, поставила на столик чашку с кофе и, приподняв ногу, внимательно рассматривала свой шлепанец. – Она, наверное, считала, что они мне пойдут. На самом деле мне и Стивен примерно такие же вещи покупал. Что ж, всем нам свойственно ошибаться.
– Ты еще вспомни всякие школьные поделки, которые мы дарили родителям, а они потом не знали, что с этими подарками делать, и были вынуждены ими пользоваться.
– Ага! А еще так бывает, когда женщины мужчинам галстуки покупают. Мне, например, всегда страшно нравился стиль «пейсли», знаешь, с таким индийским орнаментом [2], а Стивен такие галстуки просто ненавидел, ему все эти восточные «огурцы» казались похожими на жучков или клопов, а мне и невдомек, и я все продолжала покупать их ему, они ведь очень красивые.
– А странно, как это…
– Что странно?
– Не знаю… Странно, до чего мы все-таки друг друга не понимаем. Только притворяемся, только делаем вид. Ну вот, например, ты же
– Да уж, – эхом откликнулась Элла. – Действительно иногда. – Она удобно пристроила обе свои ступни в пернатых розовых шлепанцах на краешек кофейного столика и внимательно рассматривала их своими небольшими, но яркими голубыми глазами, словно сурово их оценивала. Ее сводная сестра Энн, женщина куда более крупная, хоть и на пятнадцать лет моложе, сидела на полу среди груды комиксов, рекламных листков и кофейных чашек. На ней были пурпурного цвета тренировочные штаны и красная футболка, украшенная желтым, ничего не выражающим круглым лицом и надписью: «Удачного дня!»
– Мама, например, до самой смерти пользовалась той пепельницей-цыпленком, которую я сделала в четвертом классе, – сказала Элла.
– Даже когда бросила курить. Эл, а ты моего отца любила?
Элла по-прежнему изучала собственные ноги в пернатых шлепанцах.
