– Да-а, – протянула она. – Любила. Знаешь, я ведь своего-то отца толком и не помню. Мне всего шесть было, когда он погиб, а до того он уже целый год в чужой стране пробыл. Я, по-моему, даже и не плакала почти, может, только потому, что плакала мама. Так что мне и в голову не пришло сравнивать мужа с ним или еще с кем-то. По-моему, я и переживала-то, когда мама и Билл поженились, только потому, что тосковала по тем временам, когда мы с ней вдвоем жили. Понимаешь, мне именно ЕЕ не хватало. Некому стало в жилетку поплакаться. Женщины ведь любят поплакаться. Отчасти поэтому мне и нравится жить с Даффи. Только с Даффи все по-другому, тут дело скорее… в общем, дело тут в сексе, а не в принадлежности к одному и тому же полу. С Даффи совсем не просто; приходится постоянно следить за собой. А с мамой мне было так легко. И с тобой тоже легко.
– Может, слишком легко?
– Не знаю. Может быть. Хотя мне нравится. Как бы то ни было. И я никогда не ревновала ее к Биллу, ничего такого. Билл и сам был очень милый. И я на самом-то деле, по-моему, даже влюблена была в него какое-то время. Пыталась с мамой соревноваться. Так сказать, упражнялась…
Улыбка Эллы, которую видеть удавалось нечасто, изящным полумесяцем изогнула ее длинные тонкие губы.
– Я тогда во всех подряд влюблялась. В своего учителя математики. В водителя автобуса. В разносчика газет. Господи, да сколько раз я вставала еще до рассвета и ждала у окна, только чтобы этого мальчишку-разносчика увидеть!
– Всегда в мужчин?
Элла кивнула и сказала:
– Женщин тогда еще не изобрели.
Энн легла на спину, вытянулась и подняла сперва одну ногу в пурпурной штанине, потом вторую; пальцы ног она старательно тянула к потолку.
– Тебе сколько было, когда ты замуж вышла? Девятнадцать? – спросила она.
– Девятнадцать. Совсем молоденькая. Господи, едва из яйца вылупиться успела! Но, ты знаешь, я уже и тогда была далеко не дурочкой. Хотя бы потому, что Стивен оказался действительно хорошим парнем, можно даже сказать, настоящим принцем. Ты, наверное, помнишь его только с той поры, когда он уже здорово пил.
– Я помню вашу свадьбу.
– Ах ты, господи! Ну конечно! Ты ведь цветы несла.
– Ага, вместе с этим говнюком, сынком тети Мэри. Ему доверили нести кольца, и мы с ним подрались.
– Да-да, конечно. Я помню. А Мэри тут же принялась плакать, приговаривая, что она, мол, никогда не думала, что в
– Ты с ним поддерживаешь какую-то связь?
Элла покачала головой.
– Где-то с год назад я уж решила, что он, наверное, умер, – сказала она по-прежнему спокойно. – Он ведь тогда совсем дошел. Но специально что-то узнавать я ни за что не буду.
– И он – единственный мужчина, с которым у тебя были серьезные отношения?
Элла лишь коротко кивнула.
А через некоторое время сказала, глядя на свои розовые пернатые шлепанцы:
– Знаешь, секс с пьяным – не самая большая радость. И, по-моему, никто, кроме Даффи, так и не сумел по-настоящему меня понять. – Она вдруг покраснела – слабый, но вполне живой румянец окрасил ее болезненно бледные щеки и медленно погас. – Даффи вообще очень добрая, – прибавила она.
– Мне она тоже нравится, – согласилась Энн.
Элла вздохнула. Легко высвободив ступни из их розового оперения, она свернулась клубком на диване; шлепанцы остались валяться на полу.
– У нас сегодня что, день исповедей? – спросила она. – Между прочим, я все хотела тебя спросить, отчего это ты не захотела остаться с отцом твоего ребенка? Он что, полный сопляк или еще что похуже?
– Господи, ну что ты такое говоришь!
– Извини.
– Да нет, ничего. Просто это так сразу и не объяснить. Тодду семнадцать. Теперь уже восемнадцать, наверное. Он – один из моих студентов, я им курс компьютерного программирования читала. – Энн села и склонила голову к коленям, снимая напряжение со спинных мышц, потом снова выпрямилась и улыбнулась.
– А он знает? – спросила Элла.
– Нет.
– Ты что, насчет аборта вовсе не думала?
