Ильяс ни о чем не спрашивает, ничего не говорит, и я тоже молчу. Мы пьем кофе, избегая прямых взглядов. Но сказать что-то надо…
— Прости, пожалуйста, — бормочу я, уткнувшись взглядом в пустую чашку. — Я не думала, что так получится.
— Как ты себя чувствуешь? Лучше?
— Лучше… Спасибо… Я уйду, как только…
— Ах, да… Платье. — Ильяс тянется к телефону. — Сейчас вызову курьера.
Я не испытываю неловкости, сидя перед Ильясом в его же футболке на голое тело. Он видел меня и без одежды. Но за пьянку стыдно, даже очень. И, кажется, Ильяс это прекрасно понимает.
— Ну что, моя прекрасная невеста, наказать тебя за ночной дебош? — вкрадчиво интересуется он, отдав курьеру платье.
Я вскидываю голову и сталкиваюсь с насмешливым взглядом. Ильяс шутит, но внутри меня что-то тревожно екает и замирает. Не могу отвернуться — его взгляд притягивает, как магнит. Разрез глаз, размах бровей, изгиб губ… Ильяс все еще любимый и желанный мужчина, и невыносимо больно осознавать, что мы — не пара.
— Накажи… — шепчу я одними губами. — Но я тебе не невеста.
— Тами, ты опять за свое, — вздыхает он. — Хочешь, встану на колени? Как мне вымолить прощение?
— Нет, не хочу, — пугаюсь я. — Не надо вымаливать. Обман я простила.
— А что не простила? Почему я не могу назвать тебя невестой?
Я только что совершила ошибку. И правда, обида за представление, что устроил Ильяс, еще осталась, но простить его я могу. Однако я так и не придумала, как объяснить нежелание выходить замуж. Грубо оттолкнуть жениха не получится, у Ильяса определенно твердые намерения.
Как… Как мне сказать ему, что его отец…
Я сглатываю и прижимаю пальцы к вискам.
— Голова болит, — жалуюсь я, прибегая к женской хитрости. — Мы поговорим, но позже, хорошо?
— Хорошо, — нехотя соглашается Ильяс. — Может, приляжешь?
— Нет. Отдай телефон, пожалуйста.
— Не могу. Я отдал раньше, и ты его разбила.
Замечательно! Кое-что я все же забыла. Очень удачно, так и скажу Ахарату, что не могла позвонить.
— Я куплю тебе новый. Хочешь, выберем вместе? Прямо сейчас?
— Нет, спасибо.
— Хочешь сообщить отцу, где ты?
— Отчиму, — поправляю я. — Мой отец умер. Нет, не хочу.
— Он же волнуется.
Ильяс продолжает насмехаться, а у меня снова стучит в висках.
— Неужели он до сих пор не позвонил тебе?
— Да, мы разговаривали, — легко соглашается он, а потом меняется в лице. — Тами, опять плохо?
Я сильнее сжимаю виски, но боль нарастает. Похоже, это отголоски моего невроза: организм словно запрещает мне думать о проблемах.
— Иди сюда.
— Отстань! — отбиваюсь я от Ильяса, стаскивающего меня со стула. — Оставь в покое!
Просить бесполезно. Он не обращает внимания на мою мышиную возню и, схватив в охапку, несет к дивану.
— Посиди спокойно, — просит он. — Я не сделаю тебе ничего плохого.
Он что-то ищет в ящиках на кухне, и чуть позже в ноздри ударяет запах эвкалипта и мяты. Ильяс встает позади меня, за диваном, и втирает в виски масло.
— Тебе лучше, Тами?
— М-м-м… — отзываюсь я, погружаясь в блаженство.
У Ильяса сильные руки, но он надавливает именно там, где надо, и так, как надо. Боль отступает, а я расслабляюсь, в очередной раз доверившись его заботе. И откуда он все знает? Почему все умеет?
— Я делал такой массаж маме, когда у нее болела голова, — поясняет Ильяс, будто подслушав мои мысли. — И масло осталось после того, как она прилетала в гости.
Мама… Точно, у него же есть и мама. Каково будет ей узнать, что муж — насильник? А ведь Ильяс ее любит… Это чувствуется по тому, как тепло он произносит: «Мама».
Ворот у футболки широкий, и я не заметила, как Ильяс с висков переключился на плечи. Он массирует их, надавливая пальцами на выпирающий шейный позвонок. И это тоже приятно, мне не хочется сопротивляться.
— Тами… — шепчет он, дыша мне в макушку. — Я люблю тебя, Тами.
Это происходит одновременно: Ильяс признается в любви и опускает руки ниже, под футболку, накрывая ладонями груди. От одного только прикосновения к соскам сладкая истома разливается по телу.
— Пожалуйста, не надо! — вырывается у меня вместе с глухим рыданием.
Ничего не могу поделать. Этот поток слез мне не остановить.
29
Хорошо, когда горе можно выплакать. Тогда после слез остается пустота, и ее заполняешь чем-то новым. А если наоборот? Я рыдаю в объятиях Ильяса, и чернота в душе расползается, заполняя всю меня без остатка. Чем дальше — тем отчетливей я понимаю, что мне одной не по силам справиться с трудностями. Мне не на кого опереться, некого попросить о помощи, не с кем посоветоваться. А Ильяс, которого я хочу оттолкнуть, все желаннее и дороже.
Я отчаянно цепляюсь за него, до судорог в пальцах сжимая мягкую ткань рубашки. И лечу в бездонную пропасть, увлекая его за собой. Только я одна виновата в том, что происходит. Если бы сразу призналась Ахарату, что замужем, то ничего этого не случилось бы. Я не поехала бы в Москву, не искала бы встречи с Ильей, но согласилась бы на условия Ильяса. Мне не было бы так мучительно больно отказываться от любви. Но я ошиблась с выбором… и ничего уже не исправить.
— Тами, малышка… — едва слышно шепчет Ильяс, пытаясь меня успокоить. — Пожалуйста, не надо… не плачь…
