А. П. Первое, что нас связало – это любовь к Лермонтову. Он боготворил Михаила Юрьевича больше, чем я. Кугультинов рано сложился как поэт, много писал о Лермонтове и даже на наши праздники, когда ему было уже восемьдесят лет, он приезжал на своей машине. В прошлом году в Элисте в марте отмечался девяностолетний его юбилей. В Калмыкии это был государственный праздник, на нём присутствовал председатель правительства республики, а я был приглашён в качестве почётного гостя. Когда мне предоставили слово, я сказал о Кугультинове много добрых слов, потому что я видел его и на заседаниях в Колонном зале Москвы, и на выступлениях в столице и сёлах, в застольях и дружеских посиделках. Кугультинов, вне всякого сомнения, огромный калмыкский национальный поэт, прошедший и войну, и лагеря, но по его взглядам, привязанностям он тяготел более к продемократическому движению в обществе. И тут я даже могу вспомнить один забавный случай. Как-то мы вместе выступали на лермонтовском празднике в селе Александровское, и тогда, кроме поэтов из Союза российских писателей, была большая делегация поэтов из Союза писателей России. В комнате накурили, и я вышел на улицу. Через какое-то время ко мне подошёл Давид Кугультинов и говорит: «Толя, ты же умный человек, почему ты дружишь с ними?» На что я ответил: «Наверно потому, что я умный». Кугультинов меня обнял и сказал: «Вот за это я тебя и люблю».

B. C. Демократические пристрастия Давида Кугультинова известны. Но мне кажется, что он был и приверженцем крайне националистических взглядов. В перестроечное время часть поэтов демократического толка из национальных республик, я сейчас не буду их всех перечислять, начали с удовольствием плясать на костях окончательно поверженной, как им тогда казалось, России. В итоге же, как мы знаем, они «накаркали» беду и для себя – их перестали переводить на русский язык, их перестали издавать, и для современного читателя их имена практически ничего не говорят.

А. П. Может быть, и так. Во-первых, Великая Отечественная война показала, как некоторые народы СССР, которые не любили ещё царское правительство, перенесли свою нелюбовь на весь русский народ. Потому и воевали на стороне немцев специальные национальные подразделения, состоявшие из азербайджанцев, крымских татар и, кстати, из казаков и русских, также ненавидевших советскую власть по важным для них причинам. Было достаточно много людей, решивших отомстить за обиды. Но мы знаем и другое – если братья начинают вымещать обиды друг на друге, то семья разваливается. Нам, к счастью, удалось удержать всё в рамках и сохранить страну.

B. C. Я уточню, что имею в виду. Когда на бытовом уровне люди начинают предъявлять друг другу национальные претензии, то это можно объяснить их слабой исторической, культурной, нравственной подготовкой. Хотя от этого подобное явление не становится менее отвратительным. Но когда лучшие представители малых народов и национальностей – образованные, известные, обласканные властями, имеющие все возможности разобраться в любом вопросе – начинают предъявлять претензии «царскому правительству», то это у меня вызывает не просто недоумение, но возмущение. Ну, хорошо, давайте представим, что эти народы не вошли бы в состав Российской империи. Они что, стали бы великим государством? Я вообще сомневаюсь, они остались ли самостоятельны? Конечно, нет! И власть других народов над ними была бы им слаще? Не уверен. И тут надо же хоть немножечко подумать о будущем. И помнить, что по делам их узнаете их. Разве российское государство мало дало этим малым народам в культурном, производственном, научном отношениях? И такую ли уж большую плату требовало оно за все эти великие, в историческом смысле, благодеяния.

Перейти на страницу:

Все книги серии Времена и мнения

Похожие книги