А. П. Полтора года назад я побывал в Туркмении. Там руководитель государства – Туркменбаши – уничтожил Союз писателей. Я разговаривал на эту тему с Атабаевым, очень известным поэтом, бывшим председателем СП Туркменистана, который ещё в 1975 году был в семинаре молодых поэтов, которым я руководил. Встречался и с другими литераторами. И вот яркий пример того, когда одна власть подняла литературу, а другая – свою собственную литературу опустила. Я был на трёхсотлетнем юбилее великого Андалиба, читал его стихи в своём переводе и видел, как туркмены чтят своих поэтов. Ушедших они чтят. А современных туркменских классиков они не поддерживают. На этом примере я вижу, как скудеет национальная литература. И когда я разговаривал со своими друзьями – прозаиками, поэтами, – то они очень тоскуют по тому, как относились к литературе в советские времена. Потому что их любили именно как писателей, как поэтов. Сегодня у них всё другое. Боюсь, что поэзия и проза сильно потеряли за эти годы. Хотя мои ровесники, которые ещё остались, они что-то делают в литературе на том, советском уровне. А молодёжи уже трудно служить литературе. Маммоне служить выгоднее.
B. C. К сожалению, подобное происходит и у нас. Потеря профессионализма в литературе налицо. Даже те произведения молодых писателей, которые сейчас в фаворе, и о них много говорят и пишут, то они, как мне кажется, если брать с чисто литературной точки зрения, очень слабы. Даже если оценивать только техническую сторону написанных текстов, не говоря о высоких творческих и мировоззренческих задачах, тем более гуманитарных, эстетических, философских.
А. П. Могу сказать, что слово «профессионализм», высокое слово для оценки многих других занятий, в литературе не должно быть критерием таланта. Ибо профессионализм подразумевает фабричное производство, а литература – кустарное. Потому-то в русском языке существуют два слова, которые не сойдутся в одном строю: ремесло – для ремесленников и рукомесло – для талантов.
B. C. Не может быть гениального математика, если человек не овладел необходимыми начальными знаниями в этой научной области. То же и в литературе. Если меня пытаются убедить, что какое-то произведение «замечательно», оно «выдающееся», а я вижу, что по форме оно «разваливается», сюжет не выработан, к тому же написано неряшливым, маловыразительным языком, по мысли и вовсе убого, а всё его «достоинство» лишь в откровенно описанных физиологических сценах, то я считаю (и видимо, буду так считать до конца своей жизни), что это сделано непрофессионально. Это что касается профессионализма в литературе. Только же меркантильные интересы в любой сфере расшатывают фундамент государства. Но будем надеяться, что не до такой степени, когда оно может рухнуть. Оставим себе надежду. А вам, Анатолий Анатольевич, спасибо всегда, очень содержательную, беседу.
Валерий Сдобняков. Николай Борисович, сейчас ваша поэзия широко известна в России. Но ведь не будет преувеличением утверждение, что истоки её в нижегородской земле?
Николай Рачков. Истоки, вы правы, в родной нижегородской земле, в селе Кирилловка под Арзамасом, где я родился 23 сентября 1941 года. Отца, Рачкова Бориса Сергеевича, знаю только по довоенной фотографии: он ушёл на фронт в первые дни войны, где вскоре и погиб. Моя мать, урождённая Суханова Анна Семёновна, из того же села, растила меня и моего старшего брата Александра, работала и в лесу, и в поле, спасал нас огород – всё же своя картошка, свои овощи. Что я помню детскими глазами тех дней? Кустик спелой земляники, принесённый мамой из леса, букетик лазоревых незабудок, нарванный на заречном лугу тётей Марусей – она была учительницей в школе и рано научила меня читать.
