Н. Р. Годы учёбы в Горьковском педагогическом институте – это была новая и нелёгкая, и светлая часть моей жизни. Знаете, я ведь после школы впервые приехал в Горький, сельский паренёк, впервые оказался в большом городе. Поступил на историко-филологический факультет, стал жить в общежитии. Это был новый для меня мир. Поскольку жить пришлось на одну стипендию, вместе с ребятами ходил подрабатывать – разгружал на Сортировке вагоны, летом в речном порту грузил и разгружал баржи. И выступал на студенческих поэтических вечерах в Доме учёных. Там была хорошая литературная студия, её возглавлял Борис Пильник. Именно там я сдружился с Юрием Адриановым, Анатолием Востриловым из университета. А в педагогическом стихи писали Ирина Морозова, Вадим Чернышов, мы и печатались все в институтской многотиражке «За учительские кадры!». Меня как-то сразу заметили, приветили в писательском кругу, но не скажу, что я был в числе фаворитов студенческой молодёжи. Кумиром тогда был – и справедливо! – Юра Адрианов, талантливый, всех раньше из нас вышедший к всесоюзному читателю. Я учился, учился и учился – больше всего у классиков, постигал более широкие горизонты русской литературы. Впервые для меня в Доме учёных прозвучали стихи Бориса Корнилова, Павла Васильева, других интересных, ярких поэтов. В то время хороший сборник стихов трудно было купить. И не потому, что не издавали, а потому, что спрос был велик.
На поэтические вечера студенческой молодёжи приходили горьковские писатели, нередко они выступали вместе с нами, относились к нам, я бы сказал, по-отечески. И не случайно, когда в Горьком в начале шестидесятых проходил пленум Союза писателей России, нас приглашали туда, мы читали свои стихи в обществе известных советских поэтов. Когда закладывали памятник Борису Корнилову в Семёнове, мы тоже принимали участие. Помню, как сидел за столом в корниловском доме вместе с Ольгой Берггольц, Владимиром Цыбиным, Олегом Дмитриевым, Александром Люкиным, мы читали по кругу стихи, мать Бориса Корнилова угощала нас пирогами и брусничной водой.
Мы в ту пору взахлёб читали Евтушенко, Вознесенского, Ахмадуллину, Рождественского, выступали со своими ещё несовершенными виршами перед рабочими и колхозниками, студентами и интеллигенцией на сценах клубов и Домов культуры различных сёл и городов области. Тогда в ходу были стихи: «Что-то физики в почёте, что-то лирики в загоне…» Но это неправда. Лирики тогда были востребованы как никогда. И на вечера поэзии те же физики ломились в переполненные залы, поэты были нарасхват. Жизнь была интересной, духовно насыщенной, хотелось писать стихи о самом сокровенном. Мы много критиковали – и справедливо и несправедливо – друг друга, мы восхищались друг другом, мы учились понимать, что хорошо в литературе, что плохо…
Замечательная была пора!
B. C. Вы сразу в своей поэзии пришли к «почвеннической» теме? Соблазн поиграть в либерализм, свободу слова не искушал?
Н. Р. Этим соблазном, мне кажется, все молодые поэты переболели в ту пору. Все мы (за малым исключением), пришедшие из глубинки, из малых городов и деревень, плохо ещё разбирались в главном, нам недоступны были многие факты и сведения о правде исторического процесса. Да и нелегко было сразу во всём разобраться. С одной стороны – в космос полетели, целину освоили, построили мощные заводы, гидроэлектростанции, с другой – разрушение деревни, народной культуры, духовных основ нации, традиций, устоев, корней, активное наступление западных «общечеловеческих ценностей». Правда, я быстро переболел «эстрадной» поэзией, я интуитивно почувствовал, что мне ближе Владимир Соколов, Анатолий Передреев, Станислав Куняев, Николай Рубцов, Юрий Кузнецов. Но это чуть позднее. А тогда, в самом начале, были поиски себя, своего места в литературе. В молодости каждому хотелось «воспеть свободу миру, на тронах поразить порок». Романтика молодости. Потом происходит более глубокое осмысление жизни. И всё равно поэт должен быть гражданином, неважно – лирик он или нет. Я так полагаю. Ещё второкурсником я написал стихотворение, в котором были такие строки: «Но из деревни, плюнув всем назло, уходят в город парни и девчонки». Об исходе из деревни тогда ещё не писали. Прочитал я на студенческом вечере этот стих и имел оглушительный успех. А в очередном номере «Горьковской правды» по мне прошёлся партийный критик. И крепко прошёлся. Я думал, ну, всё, вызовут куда надо. Нет, обошлось. А Юра Адрианов на литкружке заявил: «Вот Коля Рачков о деревне пишет лучше нас, потому что он хорошо знает деревню. Надо каждому знать хорошо то, о чём пишешь…» Но ведь «почва» – это жизнь. Не важно, о деревне пишешь или о городе. Я хорошо знал мир деревни, о нём я и старался писать с любовью и болью. Скажу так: всю жизнь я писал о Родине, о жизни, о любви…
