По замыслу классиков в нашем обществе все должны быть друзьями, так что слово «товарищ», равнозначное слову «друг», стало формой обращения к людям. На практике, однако, получилось нечто такое, что считать всех граждан общества друзьями стало неловко даже начальству.
Слово «друг» употребляется и в более узком смысле — для обозначения круга лиц, с которыми ты встречаешься более или менее часто, до какой-то степени откровенничаешь с ними, которых приглашаешь в гости и к которым сам наведываешься, с которыми обделываешь какие-то интимные делишки и т.п. С этой точки зрения директора института и заведующего сектором друзьями не назовешь. Это — начальство. И девчонок из отдела кадров и ребят из бюро комсомола не назовешь друзьями. Это - сослуживцы. С друзьями /в этом узком смысле/ можно хоть чуточку отвести душу, поделиться анекдотом, выпить чашку чая. И хотя узы дружбы весьма непрочны и обманчивы, они все же существуют хотя бы иллюзорно и слегка скрашивают унылое и серое существование рядового гражданина общества.
Когда по институту распространился слух, будто Мне засекли на проводах Диссидента, друзья немедленно проявили заботу.
— Ты должна все отрицать, — сказали друзья. — Кто тебя там видел? Стукачи из Органов? Пустяки. Теперь не то время. Они на работу не сообщают. Вызовут — покаешься, и дело с концом. Конечно, за границу не выпустят. На защиту тоже не выпустят. А на что тебе заграница и диссертация?! В институте никто ничего не докажет. Дело замнут. Сейчас никто не заинтересован раздувать.
— Почему я должна скрывать?— возражала она. — Разве я сделала что-нибудь преступное?!
— Ты что!— вопили друзья. — Забыла, где ты живешь?! И сама влипнешь. И нас всех подведешь.
После того, как она признала факт своего участия в проводах Диссидента, половина друзей от нее отшатнулась. Оставшаяся половина бросилась ее /ее ли?/ спасать /спасать ли?/.
— Ты должна покаяться, — брызгали они слюной. — Должна осудить своего хахаля! Ты с ним не спала? Не засирай нам мозги! На что он тебе сдался?! Пообещай, что такое больше не повторится. Напиши эту бумажку для органов. Никакого доноса тут нет. Ты же правду напишешь!
Она отказалась сделать это. И оставшиеся друзья тоже отшатнулись от нее.
— Ну и дура,— сказали они. — Сама виновата. Эгоистка! Теперь из-за нее нам будет!
О морали
Комсомольская группа исключила ее из комсомола за потерю политической бдительности, выразившуюся в..., и моральное разложение, выразившееся в... И суммировала все ее прошлые прегрешения. Молодые друзья и сослуживцы без всякой подсказки со стороны старших партийных товарищей /друзей в широком смысле слова/ провели собрание по всем правилам погромов такого рода, которым они в совершенстве были обучены в школах, техникумах, институтах. Никто не вступился в ее защиту. И вовсе не потому, что боялись чего-то, как это принято думать. Бояться каких-то высших инстанций было нечего. Ссылка на страх была прикрытием более страшного порока. Страх есть нечто все-таки человеческое и извинительное. Скрываемый же порок был бесчеловечен в принципе. Они дружно расправились с ней потому, что это отвечало их собственной натуре. Последняя и была тут самой высшей и самой темной инстанцией в этом обществе. Карательные органы вырастали сами из их натуры и реализовали ее. Ссылка на них давала им удобное средство снять с себя вину и очистить совесть. Впрочем, о какой совести тут может идти речь?!
Страх тут все же был. Но не страх наказания, а страх появления существа иной природы. Сам факт появления такого существа разоблачал возможность иного строя личности и добровольный характер всей той мерзости, в которой мы живем. Это был страх явного обнаружения в себе мерзавца и урода.
Потом, когда пройдет немного времени, и все убедятся, что происшедшее событие на самом деле ничуть не отразилось на общем ходе и стиле жизни, многие будут испытывать чувство неловкости и сожаления. Мол, погорячились. А пока институт пребывал в состоянии какого-то слепого осатанения. Даже самые трезвые и умные испытывали искренний гнев по поводу ее безрассудного поведения, заботу о судьбах коллектива, боление за интересы дела. Какого коллектива? Такого, о котором каждый из нас в кругу близких говорил как о сборище дерьма. Какого дела? Один из них, ядовитый насмешник над нашими порядками, презиравший это самое «дело», ответил на вопрос, из-за чего он волнуется, лишь ничего не выражающим: «Ну, все-таки... нельзя же так... Надо же считаться...» И никто не сказал то, что следовало сказать порядочному человеку: Люди, опомнитесь! Что вы делаете?! За что с такой ужасающей силой вы бьете своего ни в чем не повинного собрата?!
