Кружу, ищу товарищей, но пока что не вижу их. На всякий случай набираю высоту. Красное Село, Пушкин, Красный Бор... Там все горит, все в дыму... Там — фронт...
Мне кажется, что воевать на земле намного сложней и тяжелей, чем в воздухе. Невольно задумываюсь об отце, о братьях Юре и Боре. Всем им привелось повоевать на земле. Помню, как в 1939 году добивался Борис, чтобы его взяли в батальон лыжных разведчиков (шли бои на Карельском перешейке). И добился-таки своего. А пришел домой с войны — полы шинели осколками иссечены, каска (командир разрешил взять ее с собой на память) пулей просверлена.
Где он теперь, Борька? Последнюю весточку гордо подписал: «Твой брат, курсант Чкаловского авиационного училища Борис Каберов». Да еще три восклицательных знака поставил. Знай, мол, с кем имеешь дело!..
Воспоминания воспоминаниями, но где же Костылев и Киров? Может быть, уже возвратились на аэродром? Едва я подумал об этом, как подо мной пронеслась пара истребителей. Вот они! Я пристраиваюсь к друзьям, показываю Костылеву на догорающий «юнкерс».
— Молодец! Вижу. Чистая работа! — говорит он. — Наши тоже оба «отдыхают» в районе Красного Села.
На аэродроме техники обступают нас, начинают рассказывать, как выглядел с земли воздушный бой, как падал горящий «юнкерс». Егор уходит на доклад к командиру, и все улыбки друзей, их теплые рукопожатия достаются нам с Кировым. Товарищ мой, как всегда, молчит. Он бы мог рассказать, как сбитая им двухмоторная вражеская машина рухнула на изрытую бомбами и снарядами ленинградскую землю. Но Федор Иванович (все в эскадрилье зовут его по имени-отчеству) не любит похвальбы. Придумав, будто ему надо в землянку, он уходит. Техники принимаются за меня одного:
— Как это вы сбили его, в туче-то? Там же ничего не видно.
Значит, видно! — с гордостью говорит Грицаенко, заправляя самолет.
— Наш командир морковь с детства обожает. А от нее, говорят, человек в темноте видит, как кошка, — шутит моторист Алферов.
Подходят комиссар Исакович и новый летчик Мясников. Звенит голос Шурочки:
— Товарищ лейтенант, а где Федор Иванович? Грибы-то остыли...
После обеда командир приказывает Костылеву, Кирову, Семенову и мне подняться на прикрытие войск в районе Красного Села. Не мешкая взлетаем, набираем высоту, выходим в заданный район, а там туча фашистских истребителей. Прикрывая свои войска, они двумя группами — одна выше, другая ниже — ходят вдоль линии фронта. У них два десятка машин, а нас только четверо. Почти сорок минут длится этот очень тяжелый неравный бой. Только с помощью армейских истребителей, которые пришли нам на смену, нашей четверке удается оторваться от этой фашистской своры.
На земле, покинув кабину, я почувствовал, что чертовски устал. Земля уходила из-под ног, словно палуба попавшего в шторм корабля. Моих товарищей тоже умотало. Костылев и Киров тут же «приняли горизонтальное положение» и уснули на куртках, расстеленных техником Линником. Вместо Костылева докладывать в штабе о результатах боя пришлось мне. Вскоре я возвратился к самолетам. В сторонке от спящих товарищей сидел Борис Семенов. Застенчиво отворачиваясь от меня, он протирал свой стеклянный глаз. И снова я невольно подумал о том, как тяжело этому человеку воевать. Тяжело, но он не жалуется. Мы стараемся оберегать его в бою. Он знает об этом и переживает, будто в чем-то виноват перед нами.
Борис закурил. Я сел рядом с ним. Мы помолчали, а потом прилегли на траву. Как я задремал, не помню. Уже сквозь сон услышал чей-то крик:
— «Юнкерс»! Командир, «юнкерс»!
Открыв глаза, я сбросил с себя куртку, которой укрыл меня Алферов.
— Что такое?
— «Юнкерс» над аэродромом, товарищ командир! Бросаюсь к самолету. Грицаенко закрывает последние замки верхнего капота, а они почему-то не закрываются.
— Быстрее, Саша! — тороплю я техника, — А то ведь уйдет «юнкерс»...
Закрыв последний замок, Грицаенко ударяет ладонью по капоту и спрыгивает со стремянки. Я отрываюсь от земли, стремительно набираю высоту. Следом взлетает Мясников на своем Яке, Между тем «юнкерс», что называется, дает ходу.
— Догоняй, а то уйдет! — кричит Мясников.
— Не уйдет!..
Еще несколько мгновений — и «юнкерс» будет сбит, Но тут происходит непонятное. Мой самолет сотрясается от неожиданного удара. Такое впечатление, будто на него что-то упало. Я инстинктивно ныряю с головой в кабину. Разгибаюсь. В чем дело? Оказывается, сорван моторный капот. Сорван не совсем. Он держится на задних замках и, поднятый встречным потоком воздуха, накрывает почти всю кабину. Я лишен обзора. Ничего не вижу ни впереди, ни вверху. Кое-что различаю слева и справа. Остальное пространство закрывают крылья. Выходит, поторопил техника на свою голову. Отворачиваю в сторону и по радио объясняю Мясникову, что со мной произошло. В ответ слышу:
— Уходите на посадку, я вас прикрою. «Юнкерс» ушел, веду бой с четырьмя истребителями.
