- Это честь для меня, капитан Кирк, – произносит посол, и ему определенно очень трудно перестать пялиться на грудь Джим. Она так сильно хочет закатить глаза, что аж офигеть можно, но она сдерживает себя и надеется, что Спок понимает, как ей тяжело переть против ее же инстинктов. – Ваша репутация вас опережает.
- Только хорошая, я надеюсь, посол, – отвечает она. Спок замер позади нее, молчаливый и, наверное, изображающий все двенадцать оттенков кого-то, у кого ужасный запор, а еще, вероятно, находящийся в боевой готовности на тот случай, если ему придется предотвращать катастрофу планетарного масштаба, если (когда) она ляпнет что-то глупое. Для таких случаев Спок под боком – это просто манна небесная. – Спасибо, что приняли нас.
И переговоры проходят… гладко, без сучка и без задоринки. Джим обалденно собой гордится и в особенности из-за того, что если бы Спок был способен поражаться, то она более чем уверена, что сейчас у него бы челюсть отвисла. Джим прекрасно может исполнять роль дипломата, когда захочет, и ей доставляет неописуемое удовольствие доказывать то, как ошибались в ней другие люди (она с блеском окончила все свои курсы, она знает, что Споку это известно, так откуда такое удивление, ну правда?).
Когда они, расшаркавшись, прощаются с делегацией, Джим прикусывает себе язык, чтобы все же не закатить глаза, когда посол все так же не в состоянии оторвать глаз от выдающейся части ее тела. Серьезно?
- Видишь, планета не взорвалась только от того, что я тут поторчала немного, – говорит она, направляясь на мостик.
- Действительно, – отзывается Спок. – Однако же я уверен, что если бы подобное и было бы в чьей-то власти, то только в вашей, капитан.
Она смеется, и никто и ничто не переубедит ее, заставив усомниться в том, что он улыбается.
Это всегда голод, грызущий ее изнутри, сырой и мерзкий, и тонкость умирающих гниющих тел, и черепа, которые стонут ей во след, и трупы вокруг нее, и приказы, и многоликий ублюдок, приговоривший их всех.
- Бегите, – шепчет она, и умоляет, и требует, и кричит, а тела не слушают ее, лица корчатся, и она так голодна. Она ест и не чувствует вкуса, она ест, и это пепел, он оседает у нее на языке и забивает ей горло, и она кашляет, и кашляет, и кашляет, и она не может остановиться, это больно, но голод убивает ее снова, и снова, и снова.
…И она просыпается, ее губы все еще искривлены в воплях, которых она никогда не выпустит, и она дышит, пытаясь вспомнить, как Боунс оборачивался вокруг ее содрогавшегося взмокшего тела на кровати в кампусе, как он держал ее и не отпускал.
Но на корабле ее находит Спок, он стоит в дверях их совместной ванны и выглядит совершенно выбивающимся из обстановки, и напряженным, и не имеющим ни малейшего понятия, что ему делать, но пытающегося так отчаянно быть тем, кто даст Джим то, что ей от него нужно.
- Тебе приснился кошмар, – говорит он, и Джим всхлипнула бы, будь она одна, но это не так, и она просто кивает и берет у него стакан воды, который он ей приносит. И она знает, что он знает, что это совсем не то, что ей сейчас необходимо, но он не понимает другого, и как вообще можно сказать своему первому офицеру, что ты сейчас раздолбана до такой степени, что голова взрывается?
- Спасибо, Спок, – благодарит она, ее голос хриплый и почти сорванный, и она умудряется улыбнуться, хотя ей ясно, что он предпочел бы, чтобы она этого не делала; черты ее лица искажены изнуренностью. – Я в порядке, иди спать.
Она, должно быть, выглядит так, будто прошла через все круги Ада, потому что Спок не пытается поправить ее словами о том, что он уже проснулся и медитировал; он кивает и уходит, а она снова устраивается на кровати и лежит очень-очень неподвижно, пока не убеждается в том, что не заплачет.
Встреча с Боунсом меняет ее жизнь, и не только потому, что она, возможно – даже скорее всего – была бы уже мертва, если б не его гипошприцы, и осмотры, и одержимость стремлением обновлять список ее аллергий, а потому что он единственный, кто позволяет ей фантастически напиваться, когда ей это нужно; он позволяет ей разбивать вещи, когда ей это нужно; он позволяет ей выпустить пар, когда она слишком зла, чтобы сдержать все это, и обрушивает на нее всю свою ярость, когда она того заслуживает. Он закатывает глаза, когда она твердит, что ненавидит свою прическу, когда твердит, что ее форма – отстой, и когда она просто не способна промолчать и заявить, что ощущение, когда снимаешь бюстгальтер после долгого дня, – это лучшее чувство во всей чертовой галактике. И, наверное, вообще во всех галактиках.