Так как неисчерпаемая его фантазия производила лишь цветы, которые никогда не давали плодов, то он не имел терпения следить за ходом чужих работ и не мог оставаться спокойным зрителем того, как незаметно и самобытно развивается и созревает идея под влиянием таинственной работы прирожденного гения художника. Особенно опасен был он для молодых людей, которых, на первых порах, всегда успевал наэлектризовать и энергически возбудить к труду, а затем неудержимо и бесцельно водил, как в тумане, в хаотическом мире художественных проблем. Едва только молодой человек останавливался на чем-нибудь и избирал для себя определенный сюжет, Россель, имевший всегда, вследствие проницательности своего взгляда и неизмеримого превосходства знаний, неограниченное господство над умами молодежи, указывал юным художникам на другие, более совершенные и благодарные, приемы и способы наилучшего развития темы. Если молодой человек решался пожертвовать началом и совершенно изменял метод, с которым он намеревался приступить к исполнению сюжета, он ничего этим не выигрывал, так как решение задачи все-таки не близилось к концу, который как бы все более и более отодвигался в недосягаемую даль. Это отнимало бодрость и отбивало охоту к работе; юный художник становился или теоретиком и резонером в духе своего учителя, или же, если у него не было для этого достаточных способностей и денежных средств, отдавался неосмысленной, чисто ремесленной, деятельности и никогда уже не обращался за советом по части живописи к прежнему своему оракулу.
«Нет человека в мире, — сказал однажды Янсен, — который был бы в состоянии так быстро обнять и постигнуть произведение живописца и в то же время так быстро от него отрешиться». Справедливость этого изречения с поразительною верностью оправдалась на эскизах Коле, как имел случай убедиться Феликс. Так как критик сам хотел приложить руку к этой работе, то фантазия его, разыгравшись с большею чем когда-либо необузданностью, начала самовластно распоряжаться произведением Коле. Как осветить картину, какое произойдет сочетание цветов, как сгруппировал бы Джиорджиано фигуры на заднем плане и что за перемена произойдет в общем характере картины, если перенести всю сцену из дневного света в вечерние сумерки, — вот вопросы, которые возникали и подвергались серьезному обсуждению. При этом поза фигур, размеры и фон картины подверглись столь бесцеремонным изменениям, что от первоначальной композиции Коле остался один лишь сюжет.
Но этим дело не окончилось. Сделанные замечания составляли только основные черты тех изменений, которым должна была подвергнуться картина. По мере того как лицо Коле удлинялось под влиянием возрастающего испуга, выражение радости и внутреннего довольства отпечатлевалось все сильнее и сильнее на лице будущего его сотрудника. Каждый мускул лица Росселя выражал внутреннее волнение, и черные его глаза сверкали истинным вдохновением. Встав с места и подняв обе руки кверху, он воскликнул:
— Ничего не может быть совершеннее этого сюжета, когда мы схватим его как следует и когда к исполнению его будет преступлено надлежащим образом. Вы увидите, Коле, наше дело уладится. Я уже предвкушаю такое удовольствие, что сейчас же был бы готов приступить к работе, если бы только сегодня не был воскресный день, обрекающий меня прежде всего на роль любезного хозяина. Ну да, впрочем, вам еще будет довольно дела за необходимыми исправлениями картона, а я отправлюсь покуда созидать, вместе с моим домашним драконом, обеденную карту.
Когда он вышел, Феликс и Коле взглянули друг на друга. Барон разразился громким смехом, которому Коле вторил несколько жалобно.
— Изволите ли видеть, что происходит, когда мы бываем слишком умны, — сказал Коле, глядя со вздохом на свою картину. — Когда я относился к делу самым простодушным образом и рисовал, так сказать, чутьем, у меня хоть что-нибудь да выходило. Но после этих разъяснений, которые, конечно, очень хороши и очень метки, я опасаюсь, что вся моя работа пойдет прахом. Если бы не прекрасные гладкие стены в нижнем этаже — я бы напрямки сказал ему, что вол и конь не годятся в одну упряжку. Будет куда лучше, если впряжем в плуг даже только одну тощую клячу, хотя, может быть, что проведенная таким образом борозда окажется не вполне совершенною. Да, жаль мне бедную мою Венеру!
