Вы вымолвили правдивое слово. Кто не может совладать с искусством, делается его рабом. Оно закабаляет его, куда хуже всякой другой обязанности. Насколько я вас знаю, вы, подобно мне, находитесь в положении, которое не соответствует вашему призванию, или, выражаясь иначе, вы не на своем месте. Нам следовало бы явиться на свет двумя веками ранее, и тогда я в качестве кондотьера,[48] наподобие Каструччо Кастракани, а вы, как политический деятель, изображали бы из себя далеко не бледные фигуры в размашистом и подчас драчливом средневековом стиле. Теперь же остается только примениться к обстоятельствам. Знаете ли что? Вы в каком-то нервном раздражении и утратили свой юмор. Поедемте завтра со мною на озеро. Я представлю вас гордой повелительнице, вы влюбитесь в нее, ваша любовь будет принята благосклонно, и все устроится как нельзя лучше для нас и для нашей молодой принцессы.
Феликс покачал головою с возрастающим замешательством.
— Я в это общество не гожусь, — проговорил он, запинаясь. — Шнец не стяжал бы для себя много славы, введя в дом такого приятеля. Давать зарок не выезжать на озеро он не будет, так как ему необходимо проветриться, но помочь Шнецу справиться с таким количеством молодых графинь, баронесс и дворян он, Феликс, чувствует себя не в силах.
После этих слов оба приятеля, пожав друг другу руку, расстались.
Едва лишь Феликс остался один, как им овладела прежняя тоска, с такою непреодолимою силою, что он покинул все свои намерения и ни о чем более не помышлял, как о том, чтобы быть к ней как можно ближе. Вечерний поезд отходил только через несколько часов. Он не мог заставить себя выждать отхода поезда, а потому, не простившись с Янсеном и не предупредив даже дома о своем отъезде, он нанял лошадь и быстрым аллюром выехал из города.
Лошадь была не из числа выносливых и к тому же уставшая от недавней поездки. Поэтому барону скоро пришлось умерить свой пыл и быть свидетелем, как мимо него промчался поезд. Феликса нисколько не раздражало, что остальную часть пути ему приходилось совершать шагом. По мере приближения к цели он терял самоуверенность. Чего, собственно говоря, домогался он, зная, что она его избегает, что она покинет и это убежище, если заметит, что он ее преследует и ищет встречи с нею?
И в каком свете должен был представиться он сам перед нею, что должна она подумать о его гордости и деликатности, если будет иметь повод думать, что он назойливо стремится разрушить с таким трудом приобретенный ею мир? Если она могла обойтись без него — то имел ли он право обнаруживать, что не в силах обойтись без нее?
Он так сильно дернул за поводья, что лошадь, дрожа всем телом, остановилась как вкопанная; он находился среди безмолвного леса. Дорога, пролегавшая рядом с полотном рельсового пути, опустела. Он спрыгнул с лошади, бросил повод и растянулся близ дороги в глубоком, сухом мху, от которого так и веяло душистым лесным воздухом.
Так пролежал он долго, и если б ему не было стыдно самого себя, то он, конечно, залился бы слезами, как беспомощный, несчастный ребенок, которому сначала показали, а потом отняли самую заветную любимую игрушку. Вместо того чтобы предаться такому чисто женскому излиянию чувств, он бросился в противоположную крайность. Его непреклонная душа услаждалась чувством гнева и упорства, составляющим слабую сторону юного, мужественного сердца. Он скрежетал зубами, злобно озирался вокруг себя и держал себя вообще далеко не так, как подобает государственному мужу, которого предполагал в нем Шнец, — с чем, казалось, и соглашался его конь, который, слыша непривычные звуки и скрежет зубов, переставал щипать траву и с удивлением и как бы соболезнованием покачивал головою.
— Чем я виноват, — говорил с яростью Феликс, беседуя с самим собою, — что по забавной прихоти судьбы случай привел ее именно туда, где я предполагал зажить новою жизнью? Неужели же бежать от нее каждый раз, когда слепой случай нежданно-негаданно приведет ее в мое соседство? Свет достаточно обширен для нас обоих, и теперь, когда она знает, почему я раскинул свой шатер именно в этих местах, она все-таки остается в моем соседстве, чтобы я не имел возможности выйти из ворот, не подвергнувшись опасности попасться ей на глаза. Как, неужели мне нет доступа к здешнему озеру? Я должен лишить себя света и воздуха и задохнуться в мюнхенской пыли! Не значит ли это осудить себя на вечное заточение за какое-то небывалое преступление? Нет, я имею также обязанности и относительно самого себя. Зачем не показать мне, что я все это давным-давно забросил и живу так, как будто бы известных глаз вовсе не существовало на свете. Неужели же нельзя при встрече друг с другом равнодушно пройти мимо? Неужели же вечно будет продолжаться этот страх, точно перед призраком, и все будет казаться, что мертвая и погребенная любовь стоит за каждым углом улицы?
Он быстро встал, поправил растрепанные волоса и стряхнул с сюртука мох.
