Еще об одном зашла речь во время этого посещения! Шнец, сгоряча, под первым впечатлением происшествия, настаивал на том, чтобы заявить о случившемся и предать лодочника-убийцу в руки правосудия. Лодочник шлялся по Штарнбергу точно ничего не случилось, он даже хвастал в каком-то кабаке своим делом и говорил, что недели на две, по всем вероятиям, успокоил молодого барина. Это хладнокровное торжествующее издевательство возмущало поручика, и он охотно проучил бы наглеца, если б не воспротивился Россель — главным образом желая пощадить Ценз, которую в таком случае неминуемо привлекли бы к суду присяжных. Янсен также был против уголовного иска по убеждению в том, что раненый ни в каком случае не был бы согласен на предание суду человека, с которым у него было что-то вроде поединка. Хотя Феликс и не мог признать в лодочнике равного себе по происхождению противника, но тем не менее он счел бы низостью подвергнуть своего врага ради себя наказанию. Коле был одного мнения с Янсеном, а потому было решено не предпринимать ничего в этом деле и предоставить его на произвол судьбы.
Друзья расстались; положение Феликса произвело на всех такое глубокое впечатление, что Анжелика даже забыла передать порученное ей послание. На возвратном пути, усаживаясь в вагон, она нашла в своем кармане письмо баталиста. Ей ничего более не оставалось, как, прибыв в Мюнхенский вокзал, послать письмо это по почте по назначению.
Один из спутников между тем отстал. Само собой разумеется, что Гомо был вместе со своим хозяином у больного. Он совершил переезд не так, как другие ему подобные, которых запирают в низких и узких собачьих отделениях. Так как все служащие при железной дороге знали и уважали Гомо за прекрасный характер, то ему было разрешено поместиться в вагоне вместе с его господином и дамами. На последней станции ему показалось слишком душно. Он выскочил из вагона и в продолжение остального пути держался рядом с поездом, делая громадные прыжки. Но такие усилия были ему уже не по летам; день был жаркий и бедный Гомо плелся за своими хозяевами от Штарнберга до виллы Росселя с опущенной головой и высунутым языком. Войдя в комнату больного, он, при виде раненого Феликса, издал глухой, не то сердитый, не то печальный вой и лег на пол у ног больного.
Когда Янсен собрался уйти, Гомо ничем нельзя было заставить пойти за ним вслед. Он притворился спящим, и так как все давно привыкли смотреть на него как на самостоятельное и рассудительное существо — то его и не тревожили.
Оправившись и отдохнув, Гомо вел себя скромно и с большим тактом, ни от кого не требовал особенного ухода и внимания, как бы сознавая, что для него у хозяев осталось немного времени, и был доволен всем, что выпадало на его долю. Внизу, в кухне, его, без сомнения, баловали бы больше, но он, видимо, считал неприличным покинуть свое место у ложа больного ради более роскошного обеда. Гомо проводил большую часть времени возле пациента, и зачастую Феликс гладил его по спине своей обессилевшей рукой, обращаясь к нему в то же время с ласковыми речами.
По временам Феликс озирал своими блестевшими лихорадочным огнем глазами мастерскую, посматривал на медленно подвигающийся рисунок Коле, благодарно кивал головою кому-нибудь из трех друзей, все еще по очереди исполнявших обязанности сиделки, и впадал затем снова в благотворный сон, произнося по временам имя, которое никто из присутствующих не мог, впрочем, расслышать.
Обладательница этого имени не появлялась уже более в саду. Вместо нее ежедневно приезжал верхом дядя, останавливался у решетки, если кто-нибудь был в саду, в противном же случае слезал и, привязав лошадь, направлялся в дом, чтобы справиться о состоянии больного. Это никому не бросалось в глаза, так как он был старый приятель поручика, и притом же племянница его принимала также участие в прогулке, окончившейся так несчастно для Феликса. Только Ценз, вообще не любившая слишком призадумываться, вывела и на этот раз из этой изысканной внимательности дяди и племянницы заключение, вполне подтверждавшее ее прежние догадки.
Сведения, получавшиеся из комнаты больного, были далеко не самые утешительные. Рана на плече заживала, правда, обычным порядком; но вследствие беспокойного характера и горячности больного выздоровление шло очень медленно. Когда в следующее воскресенье Янсен, в сопровождении Розенбуша и актера, снова навестил Феликса, то лихорадки уже не было, но посещение могло продолжаться не долее десяти минут, так как доктор запретил больному говорить, пока рубец в легких не заживет окончательно.
