Он повел дам в небольшую гостиную внизу и, не стесняясь удивлявшейся Юлии, приказал Ценз принести чего-нибудь прохладительного. Но никто не прикасался к поданным яствам, все с нетерпением ожидали возвращения Янсена, которого не могли уговорить отказаться от намерения навестить больного.
Феликс все еще лежал в полузабытьи, так что Шнец, бывший при нем на дежурстве, не нашел опасным впустить Янсена. Они поздоровались, кивнув друг другу головой. Янсен подошел к постели своего больного Икара и простоял минут десять у изголовья, повернувшись спиною к Шнецу. Поручик, поместившись на скамье против столика и вырезывая чей-то силуэт, заметил, что мужественную фигуру Янсена передергивало точно от сдерживаемых рыданий: это крайне его удивило, так как ему совершенно не были известны их близкие отношения.
— Нет никакой опасности, — сказал он вполголоса, — неделя или две и он снова будет на ногах. Что же касается до того, будет ли он опять в состоянии лепить из глины, то это еще несколько сомнительно, удар в правую руку был слишком силен. Но я думаю, вас это всего менее огорчит. (Шнец был с Янсеном на «вы».)
Ваятель молчал.
Раненый, по-видимому, расслышал что-то из этого шепота. Он раскрыл свои отяжелевшие от лихорадочной дремоты веки и с мечтательной улыбкой, придавшей его бледному лицу особенно милое выражение, прошептал:
— Огорчают? Кому нужно огорчаться? Мир так прекрасен — даже самая боль отрадна, — нет, нет, мы будем смеяться — смеяться и пить за здоровье…
Феликс сделал движение, как бы желая подняться; жгучая боль, которую он при этом почувствовал, привела его окончательно в сознание. Тогда он узнал молчаливую фигуру, стоявшую у его ложа.
— Ганс, мой старый Дедал! — сказал он, протянув Янсену левую руку. — Это ты? С твоей стороны это мило, я рад тебя видеть — невыразимо рад! Ты покинул для меня свой рай. О, если б ты знал… видишь ли, я не должен много болтать… да я бы и не мог, если б и хотел, не то — боже, чего бы только не рассказал я тебе! И ты мне также, не правда ли, старина? Сказать по правде, мы держали себя не совсем так, как бы следовало — мы ничего не знали друг о друге, — у каждого голова была полна своими собственными делами. Теперь же, если б только я мог опять говорить, я рассказал бы тебе все, — ведь ты для меня всегда был и есть тем, чем никто другой никогда не был, исключая одной… исключая одной, да и та…
Шнец шумно встал, подошел к постели и сказал:
— Холодный лед здесь нужнее самой горячей старой дружбы. И теперь довольно!
Он сделал Янсену знак, чтобы тот оставил комнату, не прощаясь с больным, и принялся ухаживать за Феликсом, слова которого становились более и более бессвязными.
Прошло много времени, прежде чем Янсен снова спустился к дамам, которые между тем вели довольно немногосложный разговор с домохозяином. Юлия по лицу своего возлюбленного видела, как сильно его расстроило свидание с больным. Она предложила остаться с Анжеликой в доме Росселя или где-нибудь поблизости, чтобы по возможности облегчить мужчинам уход за больными.
— Оставьте нас здесь, милый господин Россель, — просила она, — где-нибудь поблизости, наверное, найдется для нас комнатка. Анжелика будет срисовывать лесные цветы, я займусь приготовлением перевязок и корпии. Такая бездарная женщина, как я, в подобных случаях неоценима.
Толстяк отклонил все эти предложения и не хотел ничего слышать даже об услугах Янсена. Все, что могут сделать мужчины, на то хватало и прежде их троих. Женские обязанности тоже в хороших руках. Затем Россель начал с жаром описывать неутомимую услужливость и расторопность рыжей Ценз, которая более не показывалась в гостиную, и уверял, что не считает себя вправе обидеть добрую девушку, призвав на помощь кого-нибудь, кроме нее и старой Катти. Таким образом друзья должны были остаться при своих добрых желаниях. Уезжая, они взяли с Росселя обещание, что к ним обратятся немедленно, лишь только представится в этом надобность. Кроме того, Коле обещал извещать их ежедневно о состоянии больного.
