Шёпф, казалось, даже не приметил его ухода. Он все еще не выпускал поданной ему Шнецом руки, точно будто нуждался в поддержке. Несмотря на все свое доброе расположение к молодежи, он обыкновенно не был особенно доверчив и щедр на излияние чувств.
— Многоуважаемый друг, — сказал он, — пожалейте меня и выслушайте не прерывая. Чтобы помочь мне, вы должны знать всю мою грустную историю, а я могу ее рассказать только тогда, когда почти позабуду, что меня кто-нибудь слушает. Садитесь же и выслушайте то, о чем я более двадцати лет никому не говорил. Когда-то я был совершенно другим человеком, я был моложе и самонадеяннее и не знал еще в жизни настоящего горя и жил тогда под другим именем, которое, может быть, было небезызвестно и вам. Несмотря на то, что оно не особенно громкое, вы, как уроженец Мюнхена, вероятно, не раз слышали, наряду с именами тех, которые, во времена старика Лудвига, помогали ему во всех его работах, и мое имя, хотя и в качестве очень юного, скромного художника. Впрочем, дело не в имени, притом же я не был тогда одержим бесом честолюбия, и на моих картинах и фресках вы не встретите даже моей монограммы. Я всегда питал слишком глубокое уважение перед истинным гением, чтобы думать слишком много о себе. Мне казалось, что, в сравнении с моим учителем Корнелиусом, я походил на того воробья, который, притаившись под крылом орла, вознесся до самого солнца и воображает себя там царем, забывая, что он все же не более как простой ничтожный воробей. Но если я обладал очень умеренным талантом в деле искусства живописи, то в искусстве жить я мог тягаться с величайшими мастерами. У меня была добрая, красивая и благоразумная жена и двое детей, доставлявших мне много радостей. Денег было у меня столько, сколько мне было нужно, и, по правде сказать, более, чем я того заслуживал. Так как тогда в Мюнхене мы, художники, были членами одной семьи, все равно как бы солдаты отборной роты, то слава, приобретенная нашими предводителями, выпадала и на нашу долю. Это была жизнь, представлявшая все условия полного счастья, и я уже думал, что я заслужил сам все блага, которыми наградило меня небо. Я вообразил себе, что если я и не особенно замечателен как художник, то, по крайней мере, я все же нечто редкое, именно вполне нормальный, мировой гражданин, а потому как истинный пример честности и превосходства, на радость и в назидание другим более мелким смертным, наделен столь благоприятно судьбою. Мою добрую жену, которая вначале не разделяла моего мнения, я постепенно довел до этого самопрославления, так что она наконец не стала находить никаких недостатков ни в своем муже, ни в детях, ни в хозяйстве, ни в друзьях, ни даже в своих домашних животных.
Я не стану передавать вам смешные частности нашей гордости, счастья и самодовольства. Довольно будет сказать, что смелое здание нашей суетности и гордости получило однажды толчок, который безвозвратно разбил его вдребезги. Однажды, когда я до позднего вечера работал за какой-то картиной в музее, ко мне вошла, шатаясь, жена; она была бледна как смерть и была в полнейшем отчаянии. Она даже не подумала о том, что, может быть, другие будут свидетелями нашего разговора; испуг, сделанный ужасным открытием, совершенно затмил ее светлый рассудок, и, не будучи в состоянии выждать моего возвращения домой, она прибежала ко мне в музей… Наша дочь — единственный наш ребенок, кроме сына, оказавшегося действительно порядочным человеком, — девушка, на которую я возлагал всю свою отцовскую гордость — это столь любимое и оберегаемое нами сокровище… Но я должен вести свой рассказ по порядку. В последнее время жена получила довольно значительное наследство и мы начали, против обычаев Мюнхена, жить на открытую ногу; как образцовые люди, какими мы себя считали, мы полагали своею обязанностью проливать свет и на окружающих. Нам было до сих пор довольно весело, и теперь я не могу осуждать себя за то, что мы восстали против местного негостеприимного обычая и давали многим добрым людям случай принять участие в нашей уютной домашней жизни. Мы гордились нашей дочерью, и нам приятно было смотреть на то, как она держала себя в обществе. Девочка не была особенно красива или даже, что называется, мила, она наследовала мои грубые черты, маленькие глазки и большой рот. Но в этих глазах было что-то такое, что обращало на себя внимание каждого, и когда этот рот смеялся от души, показывая ряд блестящих белых зубов, тогда как-то невольно самому делалось весело. Она имела способность воодушевлять молодых людей и доводить их иногда до самых необузданных проделок, которые, однако, при ней никогда не переходили известных границ, так что я, ослепленный обожанием к ребенку, говорил жене, качавшей иногда недовольно головой: «Оставь ее, ее природа лучше выпутает ее из беды, чем вся наша опытность».
