— Оставайтесь здесь, господин Шёпф; отдохните-ка хорошенько на холодку, а я покамест отыщу девушку и порасспрошу ее. Я пользуюсь ее доверием потому, может быть, что никогда не был относительно ее особенно любезен.
С этими словами он простился со стариком, обыскал прежде дом и сад, но, не найдя Ценз, принужден был погнаться за улетевшею пташкою в лес. После продолжительных и тщательных поисков он заметил наконец на небольшой, несколько покатой лесной прогалине, с которой можно было видеть решетку сада, белое лицо и рыжеватые волосы, выделявшиеся из темного фона тенистой зелени.
— Что вы выкидываете за штуки, Ценз? — закричал он. — Зачем убегаете вы в лес до обеда, когда в доме так много работы? Старуха Катти тщетно искала вас повсюду, как иголку.
Девушка быстро соскочила с мшистого сиденья, на котором она было приютилась, и, по-видимому, готова была снова спорхнуть. Полные щечки ее внезапно покрылись багровым румянцем.
— Что он, еще там? — спросила она.
— Кто он? Что за глупости, Ценз, бегать от добродушного старика, как от нечистого духа?
— Я знаю, что он хочет со мною сделать. Он хочет запереть меня в свое уединенное, отвратительное жилище, в которое не проникает ни воздух, ни свет; но ведь я еще не совершила никакого преступления; я к нему не пойду, я этого не хочу. Пусть он лучше убьет меня.
— Ты что-то не в своем уме, моя милая! Разве ты с ним знакома? Разве ты что-нибудь о нем знаешь?
Девушка не сразу ответила. Молодая грудь ее быстро подымалась, глаза были устремлены в землю. Она кусала зубами маленькую веточку, которую держала в руках.
— Он — отец моей матери! — вырвалось у нее, наконец, из груди. — Из-за меня выгнал он из дому мою бедную мать в то время еще, когда меня не было на свете. Он такой суровый! Мать, в течение всей своей жизни, не решалась к нему вернуться. Перед смертью написала она к нему письмо, в котором просила позаботиться обо мне. Письмо это она зашила в кусок материи и надела мне перед смертью на грудь, приказав отнести, после ее смерти, к дедушке. Я обещалась исполнить, хотя, как вы можете себе это представить, и не могла чувствовать к нему любви. Когда, придя в Мюнхен, я была в первое время там точно всеми заброшена, когда я не знала там ни души, я подумала, что мне следовало бы хоть взглянуть на деда и, по крайней мере, познакомиться с его наружностью. С пакетом в кармане стояла я около его дома до самого вечера, пока он не вышел. Поверьте, господин поручик, я в моем одиночестве чувствовала себя настолько несчастною, что если бы лицо его было хоть сколько-нибудь приветливо, я бросилась бы к нему и сказала: «Я бедная Ценз, о которой говорят, что она как две капли воды похожа на свою мать, а мать ее ваша дочь. Она умерла и посылает вам вот это письмо!»
Но он прошел мимо меня угрюмо и молчаливо, не озираясь по сторонам, глядя в землю, как будто ему было чуждо все окружающее. Меня обдало ледяным холодом. Ну, подумала я про себя, к этому человеку тебя не заманишь ни силою, ни ласкою. Подумав, однако же, что письмо можно бы было у него оставить, я навела о нем справки у ключницы. Там я узнала, что он живет в своем жилище, как филин в дупле. Никто к нему не наведывается, сам он ни у кого не бывает и ни с кем не переписывается. У ключницы висело небольшое зеркальце; в нем увидела я случайно мое лицо, и мне показалось, как будто оно почернело, как зола, а волосы мои словно полиняли. Может быть, это была вина зеркала, но мне показалось, как будто оно меня остерегает и говорит: вот на что ты будешь походить, если запрешься у дедушки в его мрачной берлоге, в которую до тебя не достигнет ни одного солнечного луча.
И я удалилась, не решаясь отдать ему письма. Оно могло бы меня выдать. В тот же вечер познакомилась я с черною Пени, у которой и поселилась, и только уезжая в деревню, послала письмо моей матери по назначению.
Как он узнал о том, где я живу, и чего он от меня хочет? Ведь он может, кажется, видеть, что я от него ровно ничего не хочу?
— Ценз, — прервал ее поручик, — будьте благоразумны и познакомьтесь, по крайней мере, с единственным вашим родственником, прежде чем станете действовать наперекор последней воле вашей матери. Уверяю вас, что вам от этого не будет хуже. Если бы старому деду вздумалось держать вас как пленницу и вообще как-нибудь обижать вас, то ведь под рукою ваши старинные друзья. Неужели вы думаете, что Россель, барон или наконец я сам допустили бы до того, чтобы кто-нибудь дурно обходился с нашею маленькою Ценз? Если бы вы когда-нибудь слышали, как этот старик сожалеет в настоящее время о том, что он сделал и чего не сделал в отношении своей дочери и как ему хотелось бы иметь возможность исправить хотя сколько-нибудь свои ошибки, сделав что-нибудь для внучки! Нет, Ценз, вы слишком умная девушка для того, чтобы как ребенок пугаться призраков, созданных собственным вашим воображением. Наконец, что же будет с вами, когда в конце лета мы все вернемся в город?
