Таким образом, я прибыл однажды действительно в Мюнхен, который я, конечно, с трудом узнал, так как постройки, в проектировании которых я принимал участие, теперь были уже окончены и на той же почве образовался совсем новый город. Я сам тоже не был узнан. Я был уже сед, глух, одинок, носил другое имя и жил как отшельник, днем не выходя почти из дому, разве только изредка посещал мастерские молодых художников, переселившихся сюда во время моего отсутствия. Мне случилось встретиться в пивной с одним из своих хороших знакомых из времен блестящей эпохи моей жизни, но он и не подозревал, кто был человек, который сидел, ел и пил с ним за одним столом.
Так прожил я здесь лет шесть или семь, причисляя себя к отжившим. Случайно видя себя в зеркале, я пугался собственного своего лица. Просто невероятно, дорогой друг, как живуча иногда человеческая натура. Кроме любви к искусству и к некоторым добрым молодым людям, выказывавшим мне всегда глубокое уважение, не было ничего, что приковывало бы меня к жизни. С тех пор, что фотография приняла такое сильное развитие, гравировальное искусство казалось мне совершенно излишним и пригодным разве только на то, чтобы готовить этикеты к бутылкам и виньетки к объявлениям.
Я делался все бездеятельнее, осмотрительнее и, если хотите, мудрее. Только я сам мало уважал эту мудрость, таившуюся в обносках человека, по временам даже она вызывала во мне омерзение и наводила какой-то ужас.
Старик проговорил последние слова так уныло и так низко склонил при этом свою седую грудь, что Шнец не мог не почувствовать к нему самого искреннего сострадания.
В то же время он с удивлением спрашивал себя, как это могло случиться, что, находясь в течение нескольких лет в частых сношениях с этим состарившимся в горе человеком, никому ни разу не приходило в голову ознакомиться с его судьбой.
Он высказал свою мысль вслух, сердито браня презренные условия, при которых приходилось жить.
— Нечего сказать, рай! — ворчал он не то про себя, не то громко.
— Там думают, что бог знает в каких близких отношениях находятся друг к другу, а между тем и те немногие люди, которых считаешь заслуживающими внимания, стоят к тебе ничуть не ближе, чем дикие звери стояли к нашим прародителям. Впрочем, в этом случае большая часть вины лежит не на нас. Зачем вы сами не выразили желания проломить лед? Для вас давно было бы гораздо лучше, если бы вы доверились кому-нибудь из нас.
Старик снова поднял голову, но все еще не открывая глаз, поймал и крепко пожал руку Шнеца.
— Быть может, еще не поздно, — проговорил он прерывающимся голосом. — Вы можете, я надеюсь, еще и теперь помочь мне, еще раз сделать сносною мою жизнь. Послушайте только, что случилось со мною за это последнее время.
Недели две тому назад, как-то утром мне вручил посыльный маленький, тщательно запечатанный пакетик. Он был без адреса, но когда я взглянул на печать, я немало испугался… Эту самую печать я подарил когда-то моей бедной дочери. Это был сердолик, в котором был вырезан египетский священный жук.
— Кто дал тебе это? — спросил я посыльного.
— Девушка, — отвечал он, — которая точно описала ваше жилище и вас самих.
Она знала даже теперешнее мое имя, которое, как я предполагал, оставалось всегда неизвестным моей дочери.
От испуга, радости и тысячи других ощущений я не мог тотчас же распечатать пакет. Всего важнее было для меня в данный момент отыскать ту, которая отправила ко мне посыльного.
— Не знаешь ли ты, где я могу найти эту девушку? — спросил я.
Оказалось, что девушка, встретив посыльного на улице, отдала ему пакет и затем исчезла за ближайшим углом. Согласно его описанию, девушка была точь-в-точь моя дочь, но тем не менее она не могла быть моей дочерью. Посыльному показалось, что она была приблизительно в тех же летах, в каких была моя дочь в то время, когда я ее оттолкнул от себя: следовательно, это была дочь моей потерянной дочери, пропавшая у меня из виду, как и ее мать!
Я сломал наконец печать и вынул из пакета письмо и два дагеротипных портрета на серебряных пластинках, как их в старину обыкновенно снимали.
Один был портрет моей покойной жены, единственная вещь, которую дочь захватила из дому, другой был портрет молодого человека, которого я с трудом мог себе припомнить.
