Он ожидал некоторое время ответа, но замечая, что девушка рассеянно озирается вокруг, приблизился к ней, взял ее за руку и сказал:
— Я знаю, о чем ты думаешь, дитя мое! Ты влюблена в барона и мечтаешь, что останешься при нем, пока будет можно: авось он полюбит вновь, думаешь ты, и до всего остального тебе нет никакого дела. Но ты должна подумать о том, к чему все это поведет. Он на тебе ведь никогда не женится, а какие последствия имеет в таком случае любовь — об этом ты знаешь из примера матери.
Она отдернула свою руку и взглянула на него спокойно, почти с прежним обычным ей легкомыслием.
— У вас относительно меня самые лучшие намерения, господин Шнец, — сказала она, — но я вовсе не так безрассудна, как могу казаться. Я никогда не воображала, что он на мне женится, он не полюбил бы меня, даже если б я спасла ему жизнь и не отходила от него в течение целого года. Он любит другую, я это наверное знаю и вовсе не пеняю на него за это; а люблю я его или нет — это мое дело. Никто меня в этом отношении не переменит. Пока он не выздоровеет, не встанет и не будет в состоянии ходить, я останусь здесь, а вы знаете очень хорошо, что я свой хлеб ем здесь не даром и что вы без меня обойтись не можете. Скажите это ему, этому старому господину; а что потом будет — знать нельзя. Но поймать себя я не дозволю; а если он захочет захватить меня силой, то я скорее брошусь в озеро, чем отдамся кому бы то ни было в кабалу.
Она быстро отвернулась и совершенно спокойно пошла вверх по скату. Она не то чтобы уходила от Шнеца, а, по-видимому, хотела ему только показать, что сказала свое последнее слово.
Шнец всегда втайне сочувствовал Ценз, хотя и не был особенно высокого мнения о ее уме и добродетелях. Но теперь она предстала перед ним в таком свете, что он не мог отказать ей в уважении. «По крайней мере, она знает, чего хочет, — пробормотал он про себя, — и не позволяет себя уговорить даже собственному своему сердцу. Эта рыженькая лисичка должна быть хорошей породы».
Вернувшись к Шёпфу, Шнец употребил все свои усилия, чтобы вразумить старика и доказать ему бесполезность всяких усилий удержать у себя Ценз, по крайней мере, в данную минуту. Он обещал, однако ж, примирить мало-помалу девушку с мыслью, что на будущее время ей незачем будет жить в одиночестве и что ей придется подчиниться нежной заботливости своего деда. Поручик был тронут, видя, как старик ободрился духом и развеселился при мысли, что внучка к нему все-таки еще попривыкнет, и как он стал развивать планы относительно будущего житья. Он хотел тотчас же уйти, чтобы распорядиться относительно перемен, сопряженных с новым образом жизни, как будто дело это не терпело отлагательств. Его нельзя было убедить остаться, по крайней мере, до тех пор, пока не спадет жара. Необходимо было сейчас же нанять более просторную и уютную квартиру и купить мебель, чтобы все было готово к тому времени, когда внучка пожелает к нему переехать. К тому же он полагал, что внучка не вернется на дачу, пока он будет оставаться там, и потому поспешил уйти.
Шнец проводил его через парк. Подойдя к воротам, он спросил:
— Вы не намерены ничего предпринять для разыскания отца этой девочки? Или, может быть, вы думаете, что и он умер?
Старик остановился, и глаза его приняли то гневное выражение, которое, без сомнения, испугало Ценз, когда она в первый раз увидала деда своего на улице.
— Негодяй! — воскликнул он, сильно ударяя о землю зонтиком, который он всегда носил с собою летом. — Негодяй, презренный человек! И вы можете серьезно предположить во мне менее гордости, чем в покойной моей дочери, которая ничего не хотела знать о виновнике своих несчастий, потому что он, по-видимому, совершенно ее покинул? Можете ли вы допустить, чтобы я разделил каким-то чудом отысканное наследие моей дочери с похитителем ее чести? Лучше бы я…
— Любезный господин Шёпф, — прервал его спокойно Шнец, — вы, несмотря на ваши седые волосы, менее сдержанны, чем этого требуют интересы вашей внучки. Мы ведь все под Богом ходим! Ну что, если бы бедной девочке довелось вторично осиротеть? На такой случай следовало бы ей знать обо всем, не говоря уже о том, что ребенку никогда не мешает знать того благодетеля, которому он обязан появлением своим в этот курьезный мир.
Старик на минуту призадумался, и выражение лица его стало мягче и добродушнее.
— Вы правы, — сказал он наконец, — выбраните меня хорошенько: это все еще старая, не остывшая кровь, которая не хочет принимать никаких резонов. Однако же, если б вы знали, как ласково был у нас принят этот бездельник! Он был какой-то барон, а у нас друзьями дома, кроме двух офицеров, были исключительно артисты, он же был притом чужеземец — северогерманец; он нам всем очень понравился, потому что был благородный и развитой молодой человек, с рыцарскими правилами, большой охотник, говоривший всегда о том, что он не успокоится до тех пор, пока не поохотится в Африке на львов…
— Господи боже мой! На львов? Его имя… прошу вас… да неужели же?..
