Пока все общество шумно требовало, чтобы рисунки были показаны вторично, Анжелика в качестве заботливой хозяйки отправилась распорядиться ужином. Скоро она вернулась и пригласила всех к столу, причем Розенбуш позволил себе сделать замечание, что давно бы следовало проломать в стене двери, чтобы можно было, как следует добрым соседям, посещать друг друга, не переходя через холодный коридор. Шум в комнате позволил артистке, — которая вообще держала легкомысленного, рыжебородого юношу в должных границах, — показать вид, как будто она не слыхала его замечания.
Все перешли в другую комнату, где посредине стоял красиво накрытый стол, уставленный блюдами, тарелками и стаканами и украшенный цветами, среди которых возвышалась небольшая елка, обвешанная фруктами и конфетами, предназначавшимися для десерта. Мы не будем останавливаться на описании блюд, бывших за ужином. Достаточно сказать, что это был один из тех счастливых вечеров, на которых все удается; где серьезное настроение проявляется не в слишком тяжелой, а веселье не в слишком легкой форме, чувствительность не бывает чересчур нежна, а хмель не слишком шумен. Никто не мог противостоять волшебному, обаятельному действию всеобщего веселья; всякий забыл минувшее горе и предстоявшие невзгоды. Даже Феликсу и старику Шёпфу не было надобности пересиливать себя, чтобы казаться веселыми. Оба они приняли живейшее участие в забавных выходках Шнеца и Розенбуша. К тому же дамы обнаружили вполне блистательные свои таланты по части хозяйства. Анжелика заслужила похвалы даже со стороны Росселя, а Юлия владела, как оказалось, секретом изготовлять несравненный пунш по рецепту, доставшемуся ей в наследство от ее отца-генерала. Розенбуш выразил общее удовольствие в стихах, к сожалению, не сохранившихся потомству; причем он воздавал дамам хвалу за то, что они так хорошо и умно исполнили искони веков принадлежащую женщинам обязанность радеть о земных потребностях бедного человечества, и предложил за здоровье их тост.
За этим тостом, заслужившим всеобщее, восторженное одобрение, последовало множество самых остроумных и веселых тостов. Даже обе дамы должны были, уступая общему требованию, сказать несколько любезных слов, которые они произнесли, конечно, с краскою в лице и не без запинок. Только Коле не говорил еще ничего. Когда, после скромной, несколько плаксивой благодарственной речи Шёпфа, обращенной к юношеству, за то что оно еще терпит его в своей среде, наступила пауза, Коле встал и, дрожащею рукою вынув из кармана стихи, попросил позволения прочесть их.
— Сегодня все позволено, любимец Венеры! — воскликнул Россель, несколько тяжело ворочая языком (так как пунш стал уже оказывать на него действие). — Мы давно уже знаем, что вы втайне поэт. Шнец, налей-ка мне еще стаканчик, а то горячий наш Коле[64] воспламенит и меня.
Неуверенный и нетвердый голос, которым Коле прочел свои стихи, совершенно не соответствовал их возвышенному и торжественному тону. Тем не менее стихи произвели сильное впечатление на веселый кружок собеседников, среди которых водворилось глубокое молчание.
Во время этой паузы на башенных часах пробило полночь; с последним ударом колокола очарование прекратилось, все как будто пришли снова в себя. Россель встал, подошел к Коле и, обняв его, в первый раз назвал «ты». Он уверял, что и сам отец Гельдерлин взирает теперь с небес на своего возлюбленного сына и должен быть им очень доволен. Другие собеседники также наперерыв старались выразить свою признательность смущенному поэту, за здоровье которого единственный его соперник в области поэзии — Розенбуш — предложил, при общем единодушном одобрении, распить по последнему стакану пунша, оставшегося на дне чаши.
Шнец поинтересовался узнать: почему именно стакан этот должен быть последним? Но Анжелика заявила, что пора разойтись, присовокупляя, впрочем, что неволить она никого не хочет; так как почти все сознавали, что она права, то никто не решился оспаривать ее постановление.
Янсен вел под руку свою возлюбленную, Розенбуш подал руку Анжелике; за ними следом шли Коле и Эльфингер, предлагавший поэту, взамен копии со стихов, несколько указаний по части декламации.
Старика Шёпфа, тащившегося нетвердыми шагами по обледеневшей земле, поддерживали под руки Россель и Шнец.
Феликс замыкал шествие. В последнее время барон упорно молчал, а потому никто и не заметил, как он, ни с кем не простившись, своротил в боковую улицу.
Он шел, нахлобучив шляпу, с такою быстротою, как будто его где-нибудь ожидали с нетерпением. Едва зажившие раны плеча и руки болели, пунш, который Феликс разрешил себе впервые после строгой диеты, разгорячил его кровь. Нерадостные, тревожные мысли теснились в его голове. Он не заметил, как очутился на площади, перед отелем, в котором жила Ирена. Шнец, как будто неумышленно, заметил при нем вскользь, что Ирена, спасаясь от музыкальных вечеров, перебралась в другой номер. Которые же именно были ее окна? В отеле не зажигали елок; к тому же полночь миновала и только в немногих комнатах горели еще свечи.
