К обеду он снимал обыкновенно свой плащ и отправлялся к Анжелике, у которой было и тепло, и уютно. Добрая девушка вела по-прежнему трудолюбивый и спокойный образ жизни, продавала один цветок за другим по дешевой цене, но в верные руки, рисовала портреты детей нежных родителей, которые не могли делать больших затрат на художественные произведения, но все же хотели украсить гостиную курчавыми головками своих ребят. Хотя она менее всего имела поводов тосковать о том, что «лето красное прошло», но все-таки она заметно упала духом. Быть может, она сердилась на шалости, бездельничанье и любовные похождения рыжеволосого соседа, который со времени штарнбергской поездки украдкой лишь обменивался со своей возлюбленной взглядами и письмами (отец узнал о штарнбергских приключениях и сделал за это тетушке Бабетте порядочную сцену); или была опечалена горестными обстоятельствами, в которых находилась Юлия. Может быть даже, что заразительный пример ее прелестной подруги пробудил и в Анжелике весьма извинительное стремление к исполнению подобным же образом земного назначения женщины. Как бы то ни было, истинная причина ее грусти оставалась неизвестною. Сама она никогда не жаловалась, а, встречаясь с Янсеном, постоянно даже казалась веселою. Но от Розенбуша не ускользнула перемена в расположении духа Анжелики. Ему приходилось теперь чаще прежнего, и притом в гораздо более резком тоне, выслушивать выговоры за праздное препровождение времени и недостойные мужчины безалаберные его любовные похождения. По этому поводу она высказывала ему такие неприятные вещи, что всякий другой на его месте выбежал бы из комнаты. Он же, вместо того, с печальным видом кающегося грешника поливал цветы, мыл ее кисти и в заключение утверждал, что он чувствует себя как нельзя лучше именно в те минуты, когда она его распекает. «Никогда не буду я так глуп, чтобы исправиться, — говорил он ей, — потому что в ваших глазах я интересен только моими недостатками. Хороших моих качеств вы не признаете, так как терпеть не можете лирических произведений адажио и мышей». Анжелика невольно смеялась, и затем, пожимая плечами, со вздохом прекращала разговор.
Толстяку Эдуарду жилось также не лучше, хотя он чувствовал себя окруженным комфортом и удобствами городской жизни и не был поставлен в необходимость наслаждаться природою. У этого баловня счастья в первый раз в жизни не исполнилось желание.
Это было для Росселя тем чувствительнее, что желание его не принадлежало к разряду недосягаемых, и даже объект желания, по-видимому, давался в руки сам.
До сих пор Россель не имел повода сетовать на жестокосердие женщин. Замечательный контраст ленивой, вялой и флегматической его наружности с энергиею духа и силою ума, выражавшимися в его глазах и речах, и несколько небрежное обращение с женщинами — для самых гордых и избалованных из них казались вызовом, который они обыкновенно охотно принимали с намерением хорошенько проучить толстяка. До сих пор в конце концов победа оставалась постоянно за Росселем. Теперь же впервые встретилось ему в жизни существо, не особенно красивое, без всякого образования, не отличавшееся строгими добродетелями, незнатного происхождения, стоявшее во всех отношениях ниже его, — и что же? Эта странная девушка упорно обнаруживает непреодолимую холодность к нему, Росселю, остается нечувствительной к его сердечным излияниям, к самым настойчивым его ухаживаниям и, в заключение, совершенно ускользает из его рук. По крайней мере ни ему, ни Шёпфу не удалось разыскать ее убежище.
С тех пор как Шнец выдал Росселю секрет ее происхождения, толстяк Россель теснее сблизился с дедушкою Ценз и предложил ему даже нанять квартиру в его доме.
Старик, переехавший между тем в другую, более обширную, квартиру, чтобы быть в готовности поместить у себя девушку, как только она к нему явится, отклонил это предложение, но охотно проводил досужие часы с молодым, умным своим приятелем. Не имея оба никаких занятий, они могли проводить целые часы в разговорах о том, что составляет главную задачу в искусстве, что может и что не может служить сюжетом для живописи, и только когда не в обыденное время раздавался звонок колокольчика, оба вздрагивали и напряженно прислушивались, не возвращается ли пропавшая без вести беглянка под кров своих старинных друзей.
Только Коле и Шнец сохраняли прежнее расположение духа. Невозмутимый поручик оставался таким, каким был прежде, и не поддавался влиянию как дурных, так и хороших впечатлений. Коле витал, подобно «блаженным духам» своего Гельдерлина, «в небесных сферах», отдаваясь своим друзьям полностью на несколько часов.
Шнец, когда он не состоял на службе у своей маленькой повелительницы, проводил эти враждебные человечеству ноябрьские дни у себя на чердаке, вырезывая из черной бумаги самые злостные сатиры, курил, читал, по указанию Росселя, Рабле и, случалось, по целым дням не говорил ни слова ни с кем, кроме своей бледной, маленькой жены.
