Девушка не могла удержаться от улыбки, хотя покраснела от этого неудержимого, беспорядочного потока восторженных слов.
— Признаюсь, — сказала она, — я целые годы прожила в таком одиночестве, ухаживая за тяжелобольной, и совершенно не привыкла слышать про себя такие лестные вещи. Кроме того, несмотря на не совсем счастливую жизнь свою, я еще настолько молода и глупа, что не могу сердиться на то, что вы восторгаетесь моей особой. Но все-таки не потрудитесь ли вы сказать мне… другую причину вашего посещения, вы, помнится, говорили ведь о двух.
— Тысячу раз благодарю вас, милая, дорогая фрейлейн, — живо воскликнула художница. — Каждое слово, произносимое вами, подтверждает составленное мною с первого же взгляда убеждение, что вы так же добры и хороши душою, как лицом и телом. И этим вы придаете мне духу высказать вам другое мое побуждение: я буду счастливейшей женщиной в мире, если вы позволите мне снять с вас портрет.
— Впрочем, не пугайтесь, — живо продолжала она, — мучение ваше будет непродолжительно, я не мучительница; если у вас нет времени, я срисую вас alia prima,[7] не более как в три-четыре часа… вам не придется на меня жаловаться. Конечно, я не смею требовать, чтобы вы потом оставили мне портрет. Но все-таки вы, верно, позволите сохранить для изучения и на память маленький эскиз. Большой же портрет…
— Большой портрет?
— Только до колен, но, конечно, в натуральную величину. И грешно, и стыдно было бы делать такую голову и фигуру в миниатюре. Не правда ли, милая фрейлейн, вы будете так любезно добры и посетите меня в мастерской — улица и номер дома обозначены у меня на карточке, — посмотрите мои картины и посидите со мной… в том случае если это самим вам доставит удовольствие… так как я ни за что на свете не хотела бы, чтобы вы думали, что жертвуете собою так ни за что ни про что.
— Милая фрейлейн, право, я не знаю…
— Или, может быть, у вас нет времени? Может быть, даже вы сами художница? Внимание, с каким вы рассматривали картины в пинакотеке…
— К сожалению, природа не дала мне никаких талантов, — улыбаясь отвечала девушка, — только немного понимания кое-чего и страсть ко всему прекрасному и художественному; поэтому-то я, будучи в жизни совершенно одинокой, и приехала в Мюнхен. Еще не решено, долго ли я тут пробуду. Но если действительно вам доставит удовольствие… снять мой портрет, то я готова служить вам. За это вы посвятите меня в тайны вашего искусства, всегда скрываемые от простых смертных, несмотря на все их любопытство.
— Bravo, bravissima![8] — вскричала осчастливленная художница. — Тысячу раз повторяю вам: да вознаградит Господь вас за доброту, я же, конечно, постараюсь, чтобы вы не раскаялись. Моя милая, дорогая фрейлейн, когда вы короче узнаете меня, то увидите, что имеете дело с человеком порядочным, у которого благодарное сердце и на которого не пожалуется никто из его друзей.
Она с шумной радостью простилась с прелестной девушкой, несколько холодно принимавшей все эти изъявления восторга, и поспешно, точно боясь, что обещание будет взято назад, вышла из комнаты.
На улице у нее занялся дух; она остановилась, поправила ленты развязавшейся шляпки и, сияя от восторга, потерла себе руки.
«Вот удивятся-то! — думала она. — Вот позавидуют-то мне! Зачем же они стали такие глупые, трусливые филистеры? Конечно, чтобы сделать подобное завоевание, нельзя быть мужчиной, а надо быть такой старой девой, как, например, моя милость».
Друзья направились к трактиру с хорошеньким садом. Там, несмотря на воскресный день, и притом между вторым и третьим часом — было очень тихо. Посетители, приходившие к обеду, отобедали, вечерний концерт еще не начался. Зато на эстраде, посреди трех пьяных от пива мужчин, играла арфистка с аккомпанементом кларнета. На скамейках, под тенью высоких дубов, сидело самое разнообразное общество, так как в Мюнхене, менее чем во всяком другом большом немецком городе, обращалось внимание на различие сословий; между прочим, за одним из маленьких столиков сидела влюбленная парочка, впавшая вследствие сытного обеда и выпитого вина в сантиментально-мечтательное состояние. Прислонившись друг к другу и держась за руки, она без церемонии выражала свои ощущения. Никто на них за это не претендовал, и вообще на них обращали так же мало внимания, как и на распевавших тут же комаров.
Трое друзей сели в уединенный уголок и, сознавая, что опоздали к обеду, удовольствовались кушаньями, которые приберегла для них служанка, относившаяся к Янсену с очевидным почтением. Обед был роскошный, но в скульпторе, по-видимому, весьма мало было развито гастрономическое чувство, так как ему и в голову даже не пришло отпраздновать бутылкой вина встречу с другом. Феликс знал его и не удивлялся. Но он все-таки надеялся после такой долгой разлуки найти его оживленнее и общительнее, а теперь видел, как он сидел подле него молчаливый и рассеянный и занимался только кормлением Гомо, который с чувством собственного достоинства глотал громадные куски.
