У Розенбуша бродили в голове совершенно иные проекты. Он был внутренне убежден, что, в разгар маскарада, ему нетрудно будет уговорить свою даму снять маску, и рассчитывал произвести незнакомкой большой эффект в раю. Поэтому он не сделал никаких возражений против предложенных условий и согласился на них без всяких оговорок. Он обещал доставить в гостиницу, накануне праздника, костюм капуцина со всеми необходимыми принадлежностями, так как графиня настаивала на том, чтобы самой снарядить свою подругу в маскарад, и простился с дамами крайне взволнованный неожиданным своим счастием. Спускаясь по лестнице, правда, он вспомнил было про Стефанопулоса и его отношения к русской барыне. Отчего, если графиня так искренно желала доставить своей приятельнице случай побывать в райском маскараде, не выбрала она ей в спутники Стефанопулоса?
«Может быть, — подумал Розанчик, самодовольно поглаживая бороду, — она ревнует этого молодого грешника и Дон Жуана и не хочет доверить его прелестной своей подруге, может быть так же, что и сама дама не расположена к этому греку. По всем вероятиям, я кажусь симпатичнее! А она ведь действительно милашка. Желал бы я только знать, где именно ее муж? Ведь она, может быть, даже вдова. То-то было бы славно!»
Художник не успел додуматься до конца этой фразы. Нить его соображений была внезапно прервана быстрыми шагами, раздавшимися позади его на лестнице. Обернувшись, Розенбуш узнал дядю Ирены, которого он раз уже видел на вилле Росселя. Барон, устремив глаза прямо перед собой в землю, как-то меланхолически, бессознательно ответил на поклон и прошел мимо остановившегося живописца, казалось, совершенно его не узнавая.
Розенбуш, качая головой, пошел за ним следом. «Эти аристократы имеют чертовски короткую память, — ворчал он. — Если госпожа Сент-Обен не лучше, то с Нанночкой было бы, разумеется, веселее. Впрочем, теперь уж поздно. Раз уж я залетел в эту высшую сферу, поневоле приходится идти с ними заодно».
И, живописно накинув плед на исторический свой бархатный сюртук, Розанчик вышел с веселым видом на улицу. Он сожалел лишь о том, что не мог тотчас же сообщить Анжелике о новой блистательной своей победе.
Праздника в раю ждали с нетерпением все, кроме Феликса, помышлявшего о нем с далеко не радостным чувством. Ему было не до маскарада, и если бы не боязнь огорчить приятелей, которые давали в честь его этот прощальный бал, — то Феликс, конечно, давно бы ускользнул из Мюнхена. Он сообщил своим друзьям, что уезжает на другой же день после бала. На замечания о том, что время года было крайне неблагоприятное для морских путешествий, Феликс возражал, что ему надо будет прежде всего еще привести в порядок дела на родине, продать имения, добыть некоторые необходимые документы и т. п.
Один только Янсен знал настоящую причину этой торопливости. Ежедневное сообщество старого друга, с которым у него восстановилось опять сердечное согласие, отчасти облегчало Феликсу тягость предстоявшей разлуки. У Янсена не хватило, впрочем, духу разъяснить барону все подробности несчастного своего супружества. Он сообщил лишь, что женат на недостойной женщине и, не имея явных доказательств ее виновности, тщетно употребляет все усилия для того, чтобы расторгнуть невыносимые более для него узы брака.
Друзья переговорили обо всем этом как-то раз ночью, за бутылкою вина, и в заключение утешили себя надеждою, что Янсену, может быть, также придется искать убежища за океаном. Феликс в шутку говорил, что Янсену, вероятно, суждено проповедовать евангелие истинного искусства краснокожим, что, пожалуй еще, заручившись покровительством какого-нибудь американского Креза, скульптору представится случай заявить себя каким-нибудь колоссальным произведением, которое сразу обратит на него внимание всего Нового Света. Затем они разрабатывали сообща мысль о том, чтобы основать в первобытных лесах общество художников, разумеется, не в таких скромных размерах, как, например, в Германии, причем при открытии общества каждому члену предполагалось принести в дар гипсовый слепок с группы Адама и Евы. Таким образом, они строили себе волшебные замки в облаках, омрачивших горизонт их будущего. Юлия, у которой старые друзья нередко проводили вечера, старалась поддерживать веселое их настроение, хотя ей самой было нелегко.
