С приближением прощального вечера на душе у Феликса становилось все мрачнее и мрачнее. Из своих приятелей он виделся только со Шнецом и старался убедить поручика последовать его примеру и также стряхнуть с ног своих прах Старого Света. Стоит разве лежать здесь на боку и киснуть в бездействии, добровольно обрекая себя в лучшие годы на роль инвалида? В Америке найдется довольно работы для такого человека, как он: там опять расцветет для новой жизни его добрая жена; а что касается до материала для комических силуэтов, то в этом отношении на янки понадеяться можно. Шнец, по обыкновению, молча теребил себя за ухо, не отклоняя, впрочем, окончательно предложений Феликса. Поручик вообще сильно хлопотал о том, чтобы Феликс был по возможности в хорошем расположении духа, и в особенности трунил над нежеланием его явиться на маскарад, называя это нежелание напускною сентиментальностью, совершенно недостойною будущего американца.
— Если тебе не хочется позаботиться самому о маскарадном костюме, я, пожалуй, приму эти хлопоты на себя, — говорил Шнец.
Феликс отклонил это предложение. В числе достопримечательностей, собранных им во время странствований по свету, был полный костюм испанского «мало», вывезенный из Мексики. Бархатный кафтан, окаймленный серебряным галуном, панталоны по колено, пестрые шелковые чулки, красная сетка для волос и весь остальной наряд испанского щеголя были Феликсу как нельзя более к лицу, и если, при теперешнем своем настроении духа, он и не мечтал о завоеваниях, то все же ему было приятно показаться в кругу друзей-художников в настоящем характерном костюме.
Вечером, перед самым маскарадом, Феликс долго не решался надеть на себя костюм. Он уже окончательно уложился, расплатился с хозяйкою и, вообще, совсем приготовился к отъезду. Наконец, ему пришлось-таки преобразиться в испанца. Подойдя в блестящем своем наряде к зеркалу, чтобы надеть на курчавые волосы сетку, барон, несмотря на свое грустное настроение, не мог не разразиться громким смехом при мысли, что ему, прежде чем пуститься в неизвестную даль, придется еще раз протанцевать «фанданго». Хохот его разбудил верного, неразлучного с ним старого Гомо. Собака серьезно и как бы с неодобрением посмотрела на своего наружно и внутренне изменившегося хозяина, медленно встала с ковра, подошла к нему и положила свою голову ему на руку.
— Не правда ли, товарищ, — воскликнул юноша, лаская верного своего спутника, — мое веселье кажется и тебе странным. Пойдем! Ты увидишь еще не то. Я беру тебя с собою: ты будешь, наверное, единственный пес, пред которым откроются двери рая.
Он взял маленькую гитару из черного дерева, составлявшую, собственно говоря, принадлежность его костюма, и прикрепил ее красными ленточками к мохнатой спине собаки, потом позвал хозяйку, просил ее разбудить себя завтра вовремя, потому что ему придется уехать с первым поездом; велел привести себе карету и покатил по мягкому, разрыхленному оттепелью, снегу по направлению к английскому саду.
Феликсу приходилось проезжать мимо окон Ирены. Они были не освещены, и ему показалось как-то странно, что брошенный на эти окна прощальный взгляд не вызвал из глаз его слезы. Впрочем, тут не было, в сущности, ничего удивительного. На душе у него было, как у покойника. Страдает только тот, кто живет.
Собака смирно лежала у ног Феликса. Когда карета наезжала на камень, струны гитары звучали, а старый пес вторил им каким-то странным ворчанием.
Было ровно десять часов, когда карета остановилась перед заднею калиткою сада. Танцы начались уже с семи часов, так что Феликс немного опоздал. На пороге рая он решился сбросить с себя гнетущую тоску и быть веселым в продолжение целого вечера. Это благое намерение было вызвано не только музыкой, гремевшей в зале, но также и торжественным видом дворецкого Фридолина, который исполнял обязанность привратника и не впускал никого без предварительной строгой поверки права на вход. Он изображал собою ангела, с огненным мечом в руке, стоящего на страже у врат рая, и был в широкой белой рубашке со складками, подвязанной золотым поясом. С двумя крыльями за спиною, с розой за каждым ухом и с деревянным, оклеенным золотою бумагою мечом в руке он представлял собою до невозможности смешную фигуру. Почтенный Фридолин сидел за столом с кружкою пива и, приветствуя позднего посетителя наклонением артистически причесанной своей головы, ухмылялся, выставляя напоказ блестящий ряд белых своих зубов. Его самодовольное лицо говорило, казалось, каждому: не правда ли, как хорош мой костюм?
Феликс, смеясь, остановился перед стражем полюбоваться его нарядом.
