Каменотесы, которые хотели взойти в «фабрику святых», тоже нашли дверь запертою и, простояв несколько минут, ушли. Наконец, чтобы разрешить все сомнения, я влез со стороны сада на окно, чтобы окинуть взглядом мастерские, начиная с его собственной. В ней было все в полном порядке, но его самого там не было; я снова спустился и взлез на другое окно. Там представилась мне совершенно другая картина. Вообразите себе: все его бесценные святые (впрочем, только им самим сделанные модели) были разбиты вдребезги, и что всего замечательнее, среди всех этих осколков увидел я его самого, нашего бедного друга, лежащего на голом полу, точно на самом мягком диване; не пугайтесь, сударыня, он жив и в полном сознании, только, кажется, до такой степени устал, что не в состоянии подняться, чтобы перейти в другую мастерскую и лечь там на диване. Когда я, сидя у закрытого окна, забарабанил в стекло и стал звать Янсена по имени, он наполовину приподнялся, осмотрелся как человек, который был накануне мертвецки пьян, махнул мне рукою, чтобы я оставил его в покое, и затем, подложив под голову шинель, снова повалился на свою кучу осколков.
Розенбуш замолчал, увидев, что Юлия, не слушая его более, направилась к мастерской. Анжелика хотела последовать за ней, но Юлия дала знаком ей заметить, что желает идти одна.
У дверей «фабрики святых» Юлия остановилась и стала прислушиваться; но так как там все было тихо, то она постучалась дрожащей рукой и позвала Янсена. Дверь отворилась и он стоял перед нею.
Он был в шинели, волоса были растрепаны, в лице, казалось, не было ни кровинки. Взгляд выражал какую-то странную апатию, болезненно отозвавшуюся в сердце Юлии.
— Это ты? — сказал он. — Я тебя не ожидал! Вот в каком неловком положении ты меня застала! Хочешь ли войти? Правда, здесь теперь не очень красиво. Я не успел еще прибрать тут порядком.
Юлия должна была собрать все свои силы, чтобы придать взгляду, которым обвела эту картину разрушения, возможно равнодушный вид.
— Что причинили тебе эти невинные фигуры? — спросила она, запирая за собою дверь.
— Невинные? Ха! Ха! Они только притворяются такими; собственно говоря, в них, несмотря на всю их кажущуюся святость, сидит дьявол. Ни в одной из них нет ничего честного. Я это знаю очень хорошо, так как работал их сам. И видишь ли, благодаря отблеску от снега, ночью было настолько светло, что я ясно мог разглядеть ложь на их лицах. Это меня взбесило, и я разбил их вдребезги — все-таки же лжи на свете стало немного меньше. Ну, теперь мне опять легче, тем более, что снова вижу тебя.
Он пожал ее руку; голос у него был хриплый и усталый, глаза были лихорадочно воспалены. Проходя по полу, осыпанному осколками, Юлия с трудом удержалась от слез.
— Я рада, что наконец все кончилось, — сказала она. — Я вполне понимаю, как тебе тяжело притворяться и делать то, чему ты не можешь вполне сочувствовать. Но, однако, уйдем от этих развалин. Там, в твоей мастерской, мы разведем огонь и немного согреемся. Прелестный ребенок! Мне было тяжело и грустно отвозить ее обратно к приемной матери. Надеюсь, что я рассталась с ним на этот раз ненадолго.
Янсен вперил глаза в землю и, ничего не отвечая, позволил себя отвести в мастерскую. Пока Юлия возилась около печки, он сидел на диване, свесив между коленами руки и напевая какую-то мелодию, как бы под аккомпанемент пылавшего камина. Он, казалось, не заметил, что Юлия подошла к нему. Только когда она наклонилась, обвила его шею руками и, заливаясь слезами, стала его целовать, Янсен пришел в себя, но все еще, по-видимому, не вполне сознавал, что с ним делается.
— О чем ты плачешь? — спросил он с удивлением. — Разве я не весел, не доволен? Ведь ты не боишься меня? Не беспокойся, худшее уже прошло. Правда, что сегодня ночью — если б кто-нибудь сказал мне: пожелай только и весь свет погибнет и зароет в развалинах своих тебя и все прекрасное, — мне кажется, я б это сделал. Невинные статуи послужили жертвами искупления. Теперь кажется, даже дитя может вить из меня веревки.
— Расскажи, что с тобою было?
— Для чего это? Все это такая мерзость, что и говорить не стоит. Жаль, что даже двое знают об этом, кроме меня. Тут уж ничем не поможешь. Разве не знаешь, что не следует вынимать кинжал из раны, иначе человек истечет кровью. Который теперь час? Утро теперь или вечер? Мне кажется, я голоден. Животные чувства в человеке бессмертны и одерживают верх над всеми другими более благородными стремлениями. Прости, что я так говорю: слова, помимо моей воли, сами срываются с языка.
— Я побегу к Анжелике, у нее всегда есть что-нибудь в запасе, — или поедем лучше ко мне?
— Нет, оставь, мне все как-то противно. Голод и отвращение от пищи в одно и то же время — отличные условия для дальнейшего существования! Но это неудивительно. Если человек питается долгое время чем-нибудь вовсе для него не подозрительным и вдруг узнает, что эта пища была приготовлена из сора.
