Многие из моих знакомых испытали это на себе; они рассказывали мне о своем постыдном поражении с такими подробностями, что я не мог не узнать в этой женщине холодной кокетки, каких я, надо сознаться к чести ее пола, встречал очень редко. Отвращение мое к прелестной русалке росло под впечатлением этих рассказов. Вместе с тем во мне созревала мысль, что было бы добрым делом и в то же время заслугой по отношению ко всему мужскому населению острова изловить эту искусную кокетку в собственных ее сетях.
Это предположение превратилось в какую-то idée fixe, точно моя честь зависела от его осуществления. Так как я был достаточно застрахован от чарующих прелестей незнакомки, то я смело и без всяких опасений принялся за дело. Она давно уже сердилась на меня за то, что я держался в стороне; поэтому мне было очень легко, при первом представившемся случае, познакомиться с нею и завоевать себе место между ее приближенными.
Я не стану описывать тебе подробности начавшейся затем жалкой комедии. Так как мне приходилось играть с искусным партнером, то затронутое самолюбие раздражало упрямую мою натуру. Она, со своей стороны, хотела во что бы то ни стало видеть меня, подобно другим ее обожателям, у своих ног. Через неделю мы остались почти одни, так как остальные поклонники ее постепенно отстранились.
Моя тактика заключалась главным образом в следующем: я представлялся разочарованным и неуязвимым и показывал вид, что разговоры с нею доставляют мне удовольствие только потому, что я нахожу в ней родственную мне натуру, давно уже отказавшуюся от смешной идеальной стороны жизни и не верующую в существование каких бы то ни было так называемых возвышенных чувств. Она приняла навязанную мною ей роль, но в то же время надеялась заставить меня переменить тактику. Проблески слабости, обнаруживавшие, что я клеветал лишь на мое сердце, давали ей надежду на успех, а свобода обращения, которою пользуются на водах, доставляла ей сотни случаев испытывать меня.
Случилось то, чего и следовало ожидать. Раз вечером мы катались на лодке. Нас застигла буря, во время которой мы подвергались большой опасности. Была уже поздняя ночь, и все уже спало, когда мы, утомленные, промокшие до костей и голодные, вернулись в рыбацкую хижину, в которой жила незнакомка. Мы опоздали оттого, что в лодке показалась течь и рыбаку пришлось чинить ладью на пути.
Незнакомка сама, казалось, на время забыла свою роль и думала только о том, как бы меня обогреть и накормить, прежде чем отпустить домой. Она отправилась в спальню, чтобы переменить мокрую одежду, а меня оставила в маленькой гостиной и предложила заменить мой вымокший сюртук турецкой курткой, которую взяла из своего гардероба. Вскоре горячий чай и огонь в камине, разведенный как нельзя более кстати, несмотря на летнюю ночь, вместе с воспоминанием о только что пережитой опасности повергли нас в такое веселое расположение духа, какого мне никогда еще не приходилось испытывать в ее обществе.
Но и теперь я был далек от любви к ней, даже от такой любви, какую я обыкновенно чувствовал при легких приключениях. Среди веселой болтовни с прекрасной молодой женщиной я все-таки питал к ней непреодолимую антипатию, нечто вроде страха, — точно будто у меня было предчувствие, которое меня предостерегало. Но демон подстрекал меня выдержать принятую на себя роль до конца, и я, безумный глупец, убедил себя, что от последовательности зависела в данном случае моя честь.
Я выиграл бесстыдную игру!
Никогда ни одна победа не доставалась так дорого, никогда человек, надеявшийся торжествовать, не чувствовал себя таким униженным и уничтоженным, как я в эти адские часы. Если б я обесчестил эту женщину в порыве слепой страсти, это не унизило бы меня в такой степени, как унизила эта дерзкая комедия.
Несчастная поняла, что, несмотря на все желание, я не в силах был разыгрывать роль осчастливленного. В ней пробудилось сознание, в каком свете предстал я перед собою и в каком она сама должна была мне казаться. Ужас, отвращение и ненависть ко мне, может быть, также стыд и раскаяние до такой степени охватили ее, что она разразилась неудержимым потоком слез. Когда я в смущении подошел к ней, она оттолкнула меня с жестом отвращения, и вслед за тем упала в обморок, походивший на совершенное оцепенение.
В эту ночь я провел самые мучительные часы моей жизни, тщетно пытаясь привести ее в чувство. Я не смел звать на помощь, чтобы не скомпрометировать ее. Когда наконец она снова открыла глаза, я видел, что всего благоразумнее было уйти, не прощаясь.
