Между тем к ним подсел и четвертый товарищ, которого все поджидал баталист: это был высокий молодой человек, черноволосый и бледный, по манерам которого сейчас можно было угадать, что он был актер. Один глаз у него был завязан черной повязкой, еще более оттенявшей его бледность, а резкие черты около выразительного рта выказывали с трудом скрываемое страдание. Розенбуш представил его как своего соседа по комнате, господина Эльфингера, бывшего актера…ского театра, а теперь служащего в местном банке. Янсен поздоровался с ним как с постоянным членом тесного кружка. Он был так чистосердечно весел и так мило оживил разговор, что Феликс невольно почувствовал к нему расположение и даже Янсен сделался веселее и стал принимать участие в общей беседе.
Впрочем, в непродолжительном времени скульптор встал, посмотрел на часы, потом бросил взор на палисадник, отделявший трактирный сад от площади, и, покраснев немного, сказал:
— А теперь мне надо проститься с тобой, милый. Друзья могут засвидетельствовать тебе, что в воскресные дни после обеда меня ничем удержать нельзя. У меня есть свои дела и обязанности, от которых я и сегодня не могу отказаться. Надеюсь, ты извинишь меня.
— Он, как Мелузина, один раз в неделю превращается в морское чудовище, — подшучивал Розенбуш. — Мы уж к этому привыкли.
Феликс был поражен.
— Не стесняйся, старина, — сказал он. — Кроме того, мне надо еще поискать квартиру. А где же ты живешь? Может быть, я найду у тебя по соседству…
— Теперь я отправляюсь не домой; местность же, где я живу, я не могу тебе рекомендовать, — перебил его скульптор с таким мрачным взором, который сделал невозможными всякие дальнейшие расспросы. — Завтра ты найдешь меня снова в мастерской. А на сегодня прощай, желаю тебе веселиться. Гомо, сюда!
Янсен кивнул друзьям, не протянув им руки, нахлобучил шляпу на лоб и в сопровождении своего верного пса вышел из сада.
Они видели, как скульптор быстрыми шагами прошел через площадь к фиакру, ожидавшему его в тенистой аллее, неподалеку от городских ворот. Когда он садился в фиакр, ясно было видно, что фиакр этот был уже кем-то занят, мелькнуло светлое женское платье, и детская ручка высунула зонтик. Тем не менее, несмотря на палящий жар, шторы в окнах были спущены. По отъезде экипажа друзья с удивлением обменялись взглядами.
— У него, должно быть, есть семья? — спросил Феликс. — Отчего он никому об этом не говорит? Даже мне, своему старому другу, он ни слова не сказал о браке, о котором пронесся слух шесть лет тому назад. Я думал было, что брак расстроился или оказался несчастливым, а между тем Янсен, по-видимому, не одинок. Известно вам что-нибудь о матримониальных его отношениях?
— Решительно ничего, — отвечал художник. — Никто из нас не переступал порога его дома, а когда спрашиваешь его, он становится таким же мрачным, каким сделался сейчас. Женщин он избегает, это видно из всего. Но есть ли у него семья или нет — узнать было нельзя. С одним любопытным, раз вечером проследившим за ним, чтобы узнать, где он живет, он совершенно раззнакомился.
— Я полагаю, — сказал Эльфингер, — что с нас достаточно видеть Янсена шесть дней в неделю, а на седьмой можно предоставить его себе самому. А теперь мы поможем господину барону искать квартиру и обдумаем, как провести сегодняшний вечер, чтобы показать Мюнхен, что называется, лицом.
Когда Феликс воротился из летнего погребка, где он в продолжение нескольких часов наслаждался вечерней прохладой, в свою новую квартиру из двух чистеньких комнат, выходивших окнами в цветущий садик, на него напало странное расположение духа. Наконец достиг он того, что было ему всего дороже: свободнее его не мог быть никто. Освободившись от всех спутывавших его уз, он начинал как бы новую жизнь. Оживленное веселье города, кипевшего жизнью, свободно мыслящий кружок художников, в который он вступил, все это было по душе Феликсу и, казалось, могло служить ему удовлетворением за утраченные надежды. Ему казалось, что только в этой сфере, при этой именно обстановке, он мог найти в Европе хотя отчасти ту свободу, которая по ту сторону океана казалась ему такой привлекательной. Барон не мог только себе объяснить, отчего именно, ложась в постель, он тяжело вздохнул и долго не мог уснуть.
На следующее утро Феликс принес к Янсену целую охапку тетрадей с эскизами. Скульптор терпеливо пересмотрел все, выслушал рассказы о путевых впечатлениях, к которым рисунки Феликса служили только иллюстрациями, но ничего не сказал о художественном их значении.
Когда же последний листок был перевернут и Янсен с однозвучным «гм!» сложил все книжечки и тетрадки в одну груду, Феликс решился наконец спросить, сделал ли он в продолжение разлуки со своим приятелем какие-либо успехи.
— Сделал ли ты успехи? Это зависит от того, как смотреть на дело.
— А как же смотришь на него ты, старый приятель?
— Я? Гм! Я смотрю более с географической точки зрения.
— Ты очень добр. Я тебя понимаю вполне.
