— Так называют они свое заседание при закрытых дверях, которое собирается в месяц раз. Должно быть, в этом раю страшно беснуются; по крайней мере, Розенбуш, который вообще редко что-нибудь скрывает от меня, тотчас же принимает вид святоши, как только я начинаю говорить об их рае. Ах, уж эти мне мужчины, Юлия! Ну, хоть Максимилиан Розенбуш, — надо тебе сказать, я считаю его добродетельным человеком и, говоря между нами, милая, я даже находила бы его интереснее, если бы он был менее добродетелен, не играл на флейте и был бы в самом деле таким милым сорванцом, за какого он себя выдает. Но когда они собираются вместе, то один совращает другого с пути истины. Чего стоит уж одно название «рай»!.. Можно себе представить, что они там кутят самым допотопным образом, да и манеры там должны быть самые развязные и, что называется, декольте.
— Что, в раю одни мужчины или бывают также и дамы?
— Не знаю. Вообще, кажется, они веселятся без участия прекрасного пола, но иногда… в особенности на Масленице, устраивают у себя маскарады с дамами. Здесь, в Мюнхене, царствует вообще большая свобода нравов.
— Янсен тоже в этом кружке?
— Конечно, как ему не быть. Розенбуш говорит, впрочем, что Янсен там один из самых смирных. Хотелось бы мне заглянуть туда хоть в щелочку.
— Да у тебя, Анжелика, совсем эмансипированные желания!
Художница глубоко вздохнула.
— Юлия! — с торжественным комизмом сказала она, — главное несчастие моей жизни состоит в том, что в этой груди живут две души: тихая, скромная душа старой девы рядом со смелой, ветреной, бродяжнической душой артиста. Скажи, неужели ты никогда в жизни не чувствовала желания перейти за черту общепринятых приличий, сделать что-нибудь необыкновенное, смелое, непозволительное? Конечно, такой пассаж можно бы было выкинуть в своем кружке, где никто не стал бы упрекать другого и все были бы одержимы одним бесом. Мужчинам хорошо. Устроив себе потерянный для нас рай, они остаются вполне довольны. А бедняжка женщина, будь она хоть десять раз художником и в качестве истого художника чувствуй хоть самое глубокое отвращение к филистерству, тем не менее никогда не должна дать заметить, что ее может занимать не одно лишь только штопанье чулок. Конечно, — задумчиво прибавила она, — если бы даже собралась целая масса, целая толпа самых гениальных женщин и устроили бы женский рай, то я первая поблагодарила бы за такой рай, и знаете почему именно? Потому что сами мы одни ничего путного не можем устроить!
— А может быть, и потому, что между нами так редка настоящая дружба, истинное товарищество, — заметила Юлия. — Мы не любим, чтобы кто-нибудь из нашего брата выказывал свои преимущества, все равно, будет ли это в замкнутом нашем обществе или перед мужчинами. Но вот что пришло мне в голову: не можем ли мы воспользоваться праздником и заглянуть в мастерскую Янсена, как ты это недавно предлагала?
— Почему же нам не зайти, когда Янсен сам в мастерской? Это, конечно, было бы ему очень приятно.
— Нет, нет, — живо возразила Юлия, — я не пойду при нем ни за что на свете. При посещении мастерских я всегда играла очень глупую роль, так как не могла решиться говорить пошлых комплиментов, поэтому я дала себе клятву никогда не осматривать произведений художника в собственном его присутствии. Ты знаешь, у меня характер Корделии: когда сердце полно, я тотчас же начинаю молчать.
— Ах ты дурочка! — сказала художница, проворно обтирая свои кисти и приготовляясь уходить. — Вы, почтенная публика, всегда думаете, что мы хотим слушать рецензии, а не понимаете, что нам в тысячу раз милее, когда вы молчите от умиления и строите восторженно глупые мины.
Анжелика позвала управляющего, занимавшегося на дворе выколачиванием моли из гобеленового ковра, недавно купленного Розенбушем. Пока он ходил за ключами от мастерской, художница шепнула подруге:
— Мы пойдем не к ученикам, а прямо к самому маэстро. Мне всегда тяжело видеть, что такой даровитый художник, как Янсен, работает из-за куска хлеба. Зачем, в сущности, старается он столько зарабатывать денег — никто понять не может. Сам он живет очень экономно и, кажется, один-одинешенек, — о чем, впрочем, бабушка еще надвое сказала. Его мастерская святых угодников приносит ему порядочный доход. Неизвестно, что делает он с этими деньгами — зарывает ли он их в землю, или замуровывает в стену, или проигрывает на бирже, — во всяком случае, только сам он почти ничего не проживает… Но вот и наш страж с ключами. Благодарю вас, Фридолин. Вот вам за труды. Выпейте за здоровье этой прелестной дамы. Что, она вам нравится? Впрочем, нечего и спрашивать: вы должны были образовать свой вкус, живучи между художниками!
Управляющий улыбнулся, пробормотал какой-то комплимент и отворил двери в мастерскую. Анжелика тотчас же бросилась к вакханке и начала снимать с нее мокрые простыни.
