Всякому постороннему лицу любопытно было бы послушать, как художница, преодолев первый порыв восторга, то сердилась вместе со своей подругой за такое наглое похищение ее красоты, то старалась объяснить ей, что в поступке Янсена, собственно говоря, нет ничего дурного и злонамеренного. В течение некоторого времени она предалась безраздельно чувству восхищения и любовалась чудным впечатлением целого, красотою форм, живой свежестью исполнения, потом вдруг становилась снова обыкновенной смертной, и находила, что разительное сходство Евы с Юлией при райской наготе праматери донельзя неприлично. После этого она начинала опять защищать художника, говоря, что артист должен подчиняться своему вдохновению и что притом размеры фигур, превышающие человеческий рост, ставят группу вне области действительного. Но пылающие щеки Анжелики служили лучшим доказательством, что она не могла бы быть адвокатом дьявола. Чтобы не смотреть в глаза оскорбленной своей приятельницы, она поворотилась к ней спиной, торжественно уверяя ее, что никто не имеет права сердиться, будучи увековеченным в таком восхитительном произведении, что в одной из своих статуй Канова изобразил сестру Наполеона и что известная тициановская Венера, у постели которой любовник играет на лютне, была тоже портретом. Но художница не выдержала характера и вдруг, бросившись Юлии на шею, начала ее ласкать и целовать, умоляя не сердиться на свою Анжелику и верить, что она виновата в этом преступлении ровно столько же, как и белые мышки Розенбуша, если бы она могла только подозревать злого Янсена в таком коварстве, то, конечно, не пригласила бы его присутствовать при последнем сеансе. В доказательство своей невинности она, несмотря на то, что жаль портить такую чудную работу, тотчас же потребует, чтобы всякое сходство почти обнаженной Евы с тяжко оскорбленной ее подругой было уничтожено.
— Хорошо, я полагаюсь на тебя! — сказала Юлия, необыкновенно серьезно выпрямившись во всем величии девического своего достоинства. — Ты поймешь сама, что я не могу уже более с ним встречаться и что ноги моей не будет более в этом доме.
После этой тирады Юлия направилась к двери, откуда еще раз бросила гневный взор на свое подобие.
Художница смиренно отвечала, что она, конечно, понимает чувства своей приятельницы и что сама она при подобных обстоятельствах действовала бы таким же образом, что Янсен поступил неделикатно и относительно ее, Анжелики, так как на ней лежит до известной степени ответственность за своих товарищей. Во всяком случае, Юлия может быть уверена, что со стороны Янсена не было дурного намерения и что причиною несчастного сходства не наглость художника, а бессознательное увлечение, что Янсен, наверное, очень огорчится, если она будет настаивать на том, чтобы никогда с ним более не видаться, хотя, с другой стороны, нельзя не сознаться, что он заслуживает вполне такое наказание.
По выражению лица оскорбленной красавицы нельзя было заключить ровно ничего о том, какое именно впечатление произвело на нее красноречие Анжелики. Юлия дрожащими руками помогала художнице завертывать группу в полотно, которое они опять зашпилили булавками, прибавив к имевшимся прежде еще несколько штук из собственного своего запаса. Выйдя на двор, приятельницы убедительно просили управляющего не пускать никого в мастерскую Янсена, пока скульптор сам туда не придет. Потом они вышли на улицу, но уже не в прежнем веселом настроении, а молча и не в духе, и расстались на первом же перекрестке.
Анжелика хотела попытаться, не встретит ли она, несмотря на вчерашнюю пирушку, злодея в пинакотеке; а Юлия, опустив вуаль, как будто она после того, что с ней случилось, никому уже не могла смотреть в глаза, поспешно пошла прямо домой, чтобы там в уединении облегчить и успокоить взволнованное свое сердце.
Когда Юлия почувствовала себя наедине, то хотя волнение ее не успокоилось ни на йоту, но, по какой-то странной случайности, все, что было тяжелого и оскорбительного, отступило как бы на задний план, и душа ее наполнилась таким чувством блаженства, что это ее самое ужаснуло.
При всем желании она не могла более сердиться на оскорбление, таким образом нанесенное ее девическому достоинству.
В отсутствие свидетельницы преступления оно в ее глазах утрачивало весь свой преступный характер, так как сходство ее с Евой было непростительно только потому, что посторонние взоры могли проникнуть завесу тайны, строго охраняемой незлобивою душою художника. Представляя себе тщательно укутанную и одиноко стоящую в мастерской группу, окруженную одними лишь летавшими воробьями и тщательно скрытую от всякого изменнического луча света, — она сознавала, что нет никакого греха в том, что голова склонившейся на колени женской фигуры, в сущности, похожа на нее, Юлию, как две капли воды.
