Порою Юлия удивлялась, как все это скоро с ними случилось, но потом находила опять все в порядке вещей. Она пыталась представить себе, какая могла быть у него жена, но никак не могла до этого добиться, так как ей казалось невозможным, чтобы он когда-либо мог любить другую, кроме нее. Она закрывала глаза и пробовала припомнить себе черты его лица. Но и это ей не удавалось. Только живо представлялись ей его глаза и голос. Она подошла к окну и немного раскрыла ставни, чтобы посмотреть, скоро ли пройдет ночь. Чего могла ждать она от утра — она и сама не знала, так как вряд ли оно могло принести ей много нового и хорошего. Но в том, что утро принесет ей его, в этом она была твердо уверена. Она с жадностью вдыхала прохладный ночной воздух и, прослушав песню, которую пел какой-то проходивший и, вероятно, влюбленный юноша, снова заперла ставни, легла в постель и заснула.
Давно наступил уже день, а она все еще спала. На башне пробило семь — восемь — девять часов. Тут только она совсем проснулась и почувствовала себя подкрепленной, точно после купанья в море. Постепенно припомнила она себе все, что случилось вчера и что должно было случиться сегодня, и на нее напала какая-то безотчетная робость и беспокойство. Она поспешила одеться, чтобы спросить, не приносили ли письма. Накинув на распущенные волосы утренний чепчик и надев шелковый капот, отворила она дверь в гостиную и тотчас же наткнулась на какой-то тяжелый предмет, лежавший во всю ширину порога. В этой комнате ставни тоже были закрыты, так что она при своей близорукости не могла тотчас же разобрать, что именно преграждало ей путь. Но теперь это что-то пошевелилось и встало, она почувствовала на своей руке прикосновение холодного языка и увидела, что в гостях у нее был не кто иной, как Гомо — ньюфаундлендский пес Янсена. Первый испуг ее сменился еще более сильным, так как ей немедленно пришло в голову, что где собака, там должен быть и ее хозяин. Действительно, у печки стояла, прислонясь к стене, темная фигура со светлыми волосами, и фигура эта стояла так же неподвижно, как сама Юлия, которая как бы приросла к дверям, не смея пошелохнуться или же произнести хоть одно слово.
Отворилась другая дверь; в комнату вошел старый слуга и указал Юлии не то недовольным, не то боязливым движением на стоявшего гостя, точно хотел сказать, что не мог не пустить раннего посетителя, так как тот ворвался почти силою.
— Хорошо, Эрик, — сказала хозяйка, которая тем временем уже пришла в себя. — Я позвоню, когда захочу завтракать. Меня ни для кого больше нет дома.
Старик, ворча, пожал плечами и вышел. Когда он запер за собой дверь, Юлия быстро подошла к гостю, стоявшему в другом конце комнаты, и искренно протянула ему руку.
— Благодарю, что вы пришли, — сказала она, и по голосу ее едва было заметно, как сильно билось у нее сердце. — Садитесь. Нам надо так много переговорить друг с другом.
Он, едва поклонившись, остался на месте и точно будто не видел протянутой ему руки. Глаза его мрачно и упорно смотрели на пол.
— Простите за такое раннее посещение, — сказал он. — Ваша записка не попала мне вчера в руки. Сегодня утром, придя в мастерскую…
— Подозреваете вы, кто именно мог написать анонимное письмо? — перебила Юлия, как бы желая помочь ему.
Она села на стул, а собака легла подле на ковер и ворчала от удовольствия, чувствуя у себя на голове ее мягкую руку.
— Полагаю, что мне эта личность известна, — отвечал Янсен, помолчав немного. — Я знаю, что здесь в городе следят за каждым моим шагом, вероятно, по поручению другого лица. Все, что написано в письме, совершенная правда. Когда я пришел сегодня в мастерскую, у меня в кармане было также письмо, приготовленное мною для вас ночью и в котором говорится почти то же самое. Вот оно… если только вы желаете прочесть его.
Она тихо покачала головой.
— Зачем, милый друг? Если в нем нет ничего нового?..
— Может быть, вы и правы; самое важное — именно то, что письмо это я написал действительно ночью, прежде чем узнал о полученной вами анонимной записке. Лоскуток бумаги не может доказать вам этого… вы можете только поверить моему словесному уверению — и для этого-то я и пришел.
— Для этого? Ах, друг мой, да разве для этого нужны были еще уверения? Разве вчерашнее ваше бегство не сказало мне, что вы не считаете возможным у меня остаться, потому что… потому что вы действовали под влиянием минутной забывчивости. Я же должна просить вас поверить, что когда писала, будто только ваше объяснение может возвратить мне веру в мое сердце, то у меня слетело с пера необдуманное слово: я никогда даже и не теряла веры в свое сердце. Сегодня, как и вчера, я думаю, что сердце мое отлично знало, что делало, отдаваясь вам.
