— Вы добры, как ангел небесный, — сказал он с нескрываемой горечью. — Вы хотите защищать меня против меня самого. А все-таки с моей стороны остается преступлением то, что я втерся со своею несчастной судьбой в безмятежную вашу жизнь. Я говорил себе это, лишь только вышел от вас вчера. То же самое сказало бы вам и это письмо, в котором я сообщал также о принятом решении никогда не являться к вам больше на глаза. Намерение это расстроила рука, злостно дергающая нити запутанного моего существования и, вероятно, с радостью задушившая бы меня при случае. Теперь поневоле я обязан вам высказать более, чем можно написать в письме. Только узнав меня, вы поймете, что с моей стороны было, может быть, и преступно, но все-таки человечески извинительно позволить себе увлечься. Надеюсь, что вы не лишите меня вашего уважения, хотя и лишите вашего сердца… и руки.
Он снова замолчал на минуту; Юлия не говорила ни слова и, дрожа всем телом, старалась казаться покойной для того, чтобы не мешать ему продолжать свое объяснение. Ей, в сущности, хотелось в двух словах узнать свою участь, — быть или не быть. Какое ей дело до остального? Но она чувствовала, что ему надо было сказать ей более, и потому не хотела его прерывать.
— Не знаю, — продолжал он, — много ли рассказала вам обо мне ваша подруга Анжелика. Я мужицкий сын, и хотя мне пришлось перенести суровое детство, я все же не мог окончательно привыкнуть гнуть свою неподатливую мужицкую спину, так чтоб она не страдала от ига городских обычаев. Не многим выпала такая странная доля, как мне, которому приходилось вечно колебаться между неуступчивостью и смирением, дикой энергией и робостью как в обыденной жизни, так и в искусстве. Мать моя происходила из древнего крестьянского рода и в истинно человеческом смысле была вполне благородной крови. Она добилась до того, что сделала моего отца, по природе деспота, энергическим и кротким человеком. Живи она дольше — почем знать, я, может быть, никогда не ушел бы из родительского дома. Но после ее смерти я тотчас же убедил отца отдать меня в Киль, в рисовальную школу. Там я держал себя не особенно хорошо. Между учениками было много сорванцов, — я тоже был не из самых смирных. Я всегда презирал филистерство мирных граждан — может быть потому, что совестился своих крестьянских манер. В качестве художника я мог позволять себе большие вольности, чем чиновничество, ученое сословие и ремесленники, и пользовался этим правом до самых крайних его пределов. Имея лишь маленький кружок знакомых, в котором притом было очень немного сколько-нибудь соблазнительных образчиков прекрасной половины человёчества, я не имел случая выказать на деле всю мою внутреннюю и внешнюю разнузданность. В то время у меня было несколько похождений с женщинами, несколько скандалов, которых я потом сам стыдился.
Потом переехал в Гамбург. Там я стал дурачиться уже в больших размерах. От подробностей вы меня, конечно, уволите. Когда теперь я вспоминаю себе то время, мне самому не верится, что я мог проводить дни и ночи с такими товарищами и при такой обстановке. Это было время, когда я, так сказать, бесновался. Во мне бродили дрожжи безумной юности. До сих пор благодарю свою звезду за то, что она провела меня по узкой тропинке мимо таких проступков и ошибок, которые мне трудно было бы себе простить.
Однажды вечером, с головною болью и чувством недовольства пустотой моей жизни, пошел я в театр, так как не годился ни для чего более путного; там увидал я приезжую актрису, игравшую в комедии из семейного быта роль благородной, великодушной жены, являющейся для своего гуляки-мужа ангелом-спасителем. Это была проповедь, как будто нарочно написанная для меня. Преступник, несмотря на свое глубокое нравственное падение, казался мне, впрочем, достойным зависти, потому что он упал наконец в объятия своего ангела-хранителя. Я не мог не пожелать быть на его месте и поближе познакомиться с этим ангелом.
На него действительно стоило посмотреть. Актриса была прелестная молодая особа, высокая, стройная, красивая, с такой мягкостью в движениях, какой мне до тех пор не случалось видеть. Прибавьте к этому детскую головку с глазками, как у голубки, и таким невинным грустным ротиком, что с удовольствием, казалось, снял бы с неба звезды, чтобы поднести этому очаровательному ребенку, только бы видеть улыбку на ее устах. К концу пьесы, когда молодой муж решается обратиться на путь истинный, мой выбор был также решен. И так как я видел, что половина публики, а именно все мужчины сходили по ней с ума, то моя быстро вспыхнувшая страсть казалась совершенно естественной, тем более что я вообще не люблю тянуть канитель ни в любви, ни в ненависти. Образчик первого вы испытали, впрочем, сами.
Он остановился и вскользь взглянул на нее. Она не шевелилась и слушала с напряженным вниманием, едва переводя дух, устремив глаза на спокойно уснувшую подле нее собаку.
