Юлия вскочила и бросилась в прихожую, прежде чем успел ее удержать Янсен, которому в данную минуту всякое постороннее лицо казалось помехою.
— Не бойся его! — вскричала она, с торжеством вводя в комнату пораженную Анжелику. — Он, я тебе скажу, настоящий берсерк и ссориться с ним неблагоразумно. Поэтому-то я и прошу тебя заключить со мной против него союз. Две девушки наших с тобою лет сумеют, конечно, укротить даже и такого беспокойного человека? Впрочем, ты отчасти даже обязана помочь мне, так как сама виновата во всем, что теперь случилось! Любезный Янсен, не принимайте же такой сердитый вид. Скажите моей милой, доброй и совсем сконфуженной приятельнице, что мы твердо решились не расходиться после того, как сошлись таким удивительным образом, при посредстве изящных искусств и этой милой художницы, которую мы обязаны благодарить за хлопоты по сватовству!
Янсену волей-неволей пришлось сказать Анжелике несколько любезных слов. Но он был еще так взволнован, что вскоре снова замолчал. Он с трудом понимал то, что говорила умная его возлюбленная, которую, впрочем, плохо поддерживала и Анжелика, бывшая на этот раз не очень словоохотливой. Разговор шел о том, чтобы приятельницы переехали жить на одну квартиру, куда жених будет приходить лишь изредка и притом всегда в присутствии Анжелики. Решено было также держать обручение в тайне и не сообщать об этом даже ближайшим друзьям и собратьям по раю. Говорила почти только одна Юлия. Она была такой веселой, какою приятельница никогда еще ее не видала, настояла на том, чтобы Янсен и Анжелика остались у нее завтракать, и прелестно исполняла при этом обязанность хозяйки. Янсен, точно притягиваемый магнитом, следил за каждым ее движением и часто отвечал совершенно невпопад. Когда в двенадцать часов ему надо уже было идти домой, — Анжелика тоже поспешно встала.
— Я отправляюсь вперед, — сказала она, — а то, пожалуй, долго дожидаться, пока успеют проститься жених с невестой.
Но Юлия удержала ее. Она позволила Янсену поцеловать только руку, вытолкала его за дверь и, кинувшись на шею приятельницы, стала целовать ее, со слезами на глазах.
— Прости мне мое счастье! — шептала она. — Оно так велико, что даже пугает меня, я чувствую себя совершенно так, как будто украла царскую корону.
— Ах ты дитятко! — возразила ей художница, которая, вся покраснев, склонилась над своей подругой. — Я уже говорила тебе, что сама ни за что бы не решилась на такой безумно смелый поступок. Любить этого человека, как всякого другого обыкновенного смертного, прижимать его к своему сердцу, — нет, признаюсь тебе, я удивляюсь твоей храбрости. Конечно, ты с головы до ног красавица, а потому тебе и книги в руки. Другое дело — наш брат посредственность, подобие Божие, намалеванное гуашью или акварелью. Мы должны быть хоть настолько благоразумны, чтобы не напрашиваться без толку на насмешку. Addio, саrа! Iddio ti benedica![23]
С этими словами она вышла на улицу.
Мюнхен, город филистеров, от всего сердца постыл ты мне. Боже всесильный, какой ты бесцветный, безжизненный, тоскливый! Неудержимо стремится вперед движущееся вокруг тебя человечество, а ты коснеешь в своей неподвижности. Ты величаешь себя современными Афинами, но эллинского духа нет в тебе и следа. Тщетно искать источника муз там, где льется одно только пиво. У каждых городских ворот следовало бы поставить по таможне с заставою, чтоб воспретить въезд в город всякому, кто несет с собою вдохновение, ибо таковое считается на берегу Изара контрабандою. Правда, что об искусстве говорят очень много, но все это только пыль, которую бросают в глаза.
Всюду распространено царство одной лишь эстетики: картина, на которую находится покупатель, восхваляется, и если б краснокожие платили за художественные произведения наличными деньгами, здесь наперерыв друг перед другом рисовали бы для них картины. Достоинство художественных произведений определяется долларами. Одним словом, полное сумасбродство.
О чем только это думал мой родитель, делая из меня батального живописца? Господа Вуверман и Гесс — труды ваши пропали даром!
Отец моей возлюбленной хотя и успокаивал меня, говоря, что картины сражений, как и всякие другие, малюют, а не рубят и не колют, но все же советовал мне лучше рисовать убойный скот на вывески для украшения мясных лавок, столовых и ресторанов.
О почтеннейший филистер, я прихожу в бешенство! Неужели следовать твоим внушениям и малевать головы свиней и телят, колбасу и ветчину! И только в досужую минуту — пылающее сердце, пронзенное со всех концов стрелами, в уголочке которого я вписал бы золотыми буквами имя Нанни.
О, как бы мне хотелось, чтобы я был белою мышкою, а ты моею подругою! Мы бы жили из года в год за решеткою в раззолоченном домике. За нами ходил бы художник-бедняга, который, сидя сам без хлеба, угощал бы нас бисквитами и сахаром.
Мы бы вдвоем сладко и много ели и порой целовали бы друг друга, а он игрою на флейте вторил бы нашему нежному дуэту.
